Лобное место. Роман с будущим - Эдуард Тополь

У них было легко на сердце? А у декабристов, которые вот так же пассивно вышли на площадь и которых вот так же просто, без сопротивления загребли и бросили в питерские казематы, — у них тоже было легко на сердце? Они тоже были счастливы? Да, я понимаю — возбуждение Лобного места, адреналин демонстрации (ведь могли арестовать даже на подходах к Красной площади), но — счастливы? просветление?

Я должен в этом разобраться. И разберусь. И когда разберусь, сценарий пойдет, он напишется сам собой, и неважно, что я был на суде всего несколько часов, а Людмилу Акимову видел всего две минуты. Вон она лежит за стеной и спит детским сном — моя Алена — Людмила Акимова…

В комнате было душно от горячей батареи, я надел пиджак и плащ и, держа туфли в руках, бесшумно, чтоб не разбудить Алену, вышел на веранду, обулся там и тихо спустился с крыльца коттеджа. Был тихий осенний полдень. Наледь на асфальтовой дорожке оттаяла, черные стволы и ветки деревьев влажно блестели под жидким октябрьским солнцем, за ними был виден зеленый дощатый забор, окружавший парк Дома творчества, эту резервацию творцов киноленинианы и всех остальных мифов советской киноистории от «Чапаева» и «Кубанских казаков» до «Коммуниста» и «Председателя». Как пишет в своих дневниках тот же Нагибин, автор «Председателя», настоящей истории не существует, от нее остаются только те легенды, которые придумывают писатели и киношники. Наверное, потому даже в 2014 году молодежь, которая и не жила в СССР, мечтает о возврате к нему — она знает о нем по сказочным фильмам, которые обитатели этого Дома творчества сочиняли и снимали для Политбюро КПСС, а реальный СССР оставался за экраном и за этим зеленым забором. Как писал Шпаликов: «Мы поехали за город, а за городом дожди. А за городом заборы, за заборами вожди…»

Я пошел по парковой дорожке, собираясь думать об эпизоде в «полтиннике», но почему-то думал об Алене. Так у меня всегда. «Надо подумать», — говорю я себе, когда не идет работа, и выхожу на прогулку по яблоневому саду на «Мосфильме» или по парку в Сокольниках, но тут же думаю обо всем, кроме работы. А теперь вот Алена… Я шел и глупо улыбался, нянча в душе ее детское «Спасибо, дядя!», ее дрожащую нижнюю губку, слезы в васильковых глазах, ее трогательное «Я очень кушать хочу» и обиженное «Да ну вас!». Конечно, я понимал, что наш роман уже начался, и этот сценарий развивается стихийно-правильно — от отчуждения в рабочей обстановке зала Пролетарского суда и встречи с Людмилой Акимовой до Алениной вынужденной ночной оголенности, бессилия и пота, а теперь — до слез, детских обид и очистительного детского сна. Когда до ВГИКа я работал в молодежной газете, моим завотделом был Ерванд П., он был много старше нас, трех его сотрудников, и учил: «Никогда не спешите! Даже если она тебе так нравится, что яйца пухнут, жди три дня! Ждите три дня, и она сама придет, клянусь Эчмиадзином!» Не знаю, почему нужно было клясться Эчмиадзином, сокровищницей всего армянского народа, но знаю, что эти три дня ожидания — самое знобящее и прекрасное время предвкушения счастья.

Я бродил по дорожке осеннего парка, с которой коренастый мужик в треухе метлой сметал осенние листья, — той самой дорожке, которая рукавом входит в Большой, как рассказывал Мастер, гипертонический круг, — и нес в душе это легкое, как шампанское, предвкушение, и дурацки улыбался, когда со ступенек главного входа в Дом творчества бегом сбежал тот высокий и худой молодой человек, чье лицо показалось мне знакомым еще вчера вечером, когда он сидел за дальним столиком с двумя стариками и пожилой полной дамой в странном не то кимоно, не то пеньюаре. Теперь, держа в руках какие-то листы ватмана размером А4 и оскальзываясь на мокрой дорожке, этот парень в одной полураспахнутой на груди блузе и расклешенных бархатных джинсах бежал от главного корпуса к дальнему зеленому коттеджу над рекой. Мы не могли разминуться — он летел прямо на меня, а на листах ватмана, которые он держал в руках, я успел увидеть вытянутые женские силуэты в цветных одеждах. И меня тут же торкнуло:

— Зайцев! — выпалил я.

Он разом остановился, закачавшись на скользкой дорожке и раскинув для равновесия руки со своими эскизами.

— Здравствуйте, — сказал он, устояв на своих длинных ногах. — Вы кто?

— Я Пашин, сценарист. Вы меня не знаете.

— А вы меня узнали? Спасибо. Вы, наверное, с «Мосфильма». Я делаю костюмы для «Цветов запоздалых» Абрама Роома…

— Так это Роом сидел с вами вчера вечером?

— Ну да! Роом, Рошаль и Вера Строева. Извините, я побегу, а то эскизы сыреют, а Роом их уже утвердил. Я в зеленом коттедже, заходите, я вам их там покажу…

И он убежал — молодой Слава Зайцев, наш будущий Пьер Карден, Поль Пуаре, Габриэль Шанель и Кристиан Диор.