Лунный камень мадам Ленорман - Екатерина Лесина

Она честно старалась, хотя знания упорно не лезли в Стасину голову. Учительница сетовала, что время упущено, что Стася слишком большая уже для первого класса, в который ее устроили. А ей и вправду одной было восемь лет, и с высоты их одноклассники представлялись детьми. Тем обиднее было, что у них, детей, все-то с лету выходит, а Стасе приходится мучиться.

Она и мучилась, запоминая буквы, вырисовывая их в разлинованных тетрадках, заучивая наизусть неподатливую таблицу умножения, правила… теоремы… она получала свои четверки за старательность, что на собраниях неизменно подчеркивала учительница, а мама лишь вздыхала. Она-то медалисткой была, и сыновья Архипа – о наличии другой семьи и детей Стася узнала – учились на отлично.

– В кого ты у меня такая пошла? – мама спрашивала, зная, что ответа не получит. И разглядывала Стасю с прищуром, точно надеясь получить весомые доказательства ее, Стаси, чуждости. – Бедовая…

И Стасе становилось стыдно. Она спешила доказать свою полезность. Убирала. Готовила. И из дому выходила только во двор, да и там особого ни с кем знакомства не свела.

– Нелюдимая, – вздыхала мама. И в этом виделся новый упрек.

Однажды мама велела:

– Собирайся.

И дала Стасе черное мешковатое платье. Сама надела такое же, и на волосы повязала ленту. Стасе вручила две темно-бордовые розы с колючими стеблями.

– Папа умер, – сказала, паркуя «Волгу» у старого кладбища. И вдруг, словно сломавшись, согнулась, уперлась локтями в руль, а ладонями зарылась в волосы, хотя прежде так никогда не делала, берегла прическу. Теперь же мама, точно позабыв о макияже, о внешности, некрасиво рыдала, и плечи ее подрагивали. А Стася не знала, как утешить.

Она сидела тихо-тихо, гладила розы и ждала.

– Ничего, мы… сами как-нибудь, – мама вытащила из сумочки платок и остервенело, зло принялась стирать остатки косметики с лица. – Сами… не пропадем… а он… обещал, что не бросит… жениться не мог… не приняты у них разводы… высокий пост. Ты пока не понимаешь…

Это она зря, конечно. Стася хоть и не преуспела в учебе, но и глупой не была. Она давно уже поняла и про отца с той, другой семьей, в которой росли замечательные сыновья-отличники, и про маму, остававшуюся в одиночестве и от этого грустившую, и про себя, особо никому не нужную.

– Он меня любил. А я его. И если бы встретились раньше… почему мы не встретились раньше?

Она всхлипнула и выскочила из машины. Мама шла, почти бежала по узкой кладбищенской тропе, по обе стороны которой поднималась крапива. Кладбище зарастало. Кованые ограды тонули в зелени, и старые могильные камни уходили под землю.

– Стой смирно, – мама вдруг вцепилась в Стасину руку, показалось – упадет. Но нет, выстояла.

– Тогда я впервые вас увидела, – Стася поправила съехавшую косынку. Сестра?

В ней ничего-то нет от отца. Тот и вправду был очень красивым мужчиной, но…

– Я понимаю, что нас не приглашали, и будь твоя мать иной, случился бы скандал. Она ведь знала о нас…

– Я вас не помню, – признался Мефодий.

– На похоронах было изрядно народу, а твоя мать, да и не только она, многие сделали вид, что не видят нас. Это ведь неприлично – устраивать разборки на похоронах. А твоя мать бредила приличиями. Слушай, ничего, если я закурю?

– Кури. Не знал, что ты…

– Покуриваю. Иногда, когда нервишки шалят.

– А теперь шалят?

Стася пожала плечами. Невысокая, худенькая и какая-то… невзрачная? Она ведь красива по-своему, черты лица аккуратные, правильные. И фигура складная. Ее бы одеть иначе, причесать…

– С Кириллом было проще. Ну да… я ж по порядку начала. Тем вечером мама пила, она и прежде выпивала, когда твой отец появлялся. Всегда готовила. Одевалась. Причесывалась… стол опять же, свечи. Ну и вино. Но тогда она набралась от души. Наверное, и вправду любила его, или же испугалась, что одна не вытянет… в общем, когда на следующий день появилась твоя мамочка, моя была не в состоянии двух слов связать.

В дверь позвонили. И Стася поняла, что пришел чужой. Свои-то, например, баба Лена с четвертого этажа, тихонько стучали, почтальон – звонил дважды, зная громкий неприятный голос дверного звонка, а мамины немногочисленные подружки просто входили.

– Здрасьте, – сказала Стася высокой худой женщине в черном. Та походила на старую ворону, но ворону… элегантную. Пожалуй, Стася впервые увидела, что означает это слово.

– Добрый день, – ответила женщина и вцепилась в ее подбородок острыми коготками. Она заставила Стасю поднять голову и вертела влево и вправо, разглядывала пристально, зло. – Не похожа. Девочка, мне нужно встретиться с твоей мамой.

– Она отдыхает.

– Передай, что ей следует прервать свой отдых, поскольку от этой встречи зависит мое решение и ваше с ней будущее. Где я могу подождать?

Стася проводила гостью в кухню и предложила:

– Кофе сварить? Или чай?

– Кофе, но сначала растолкай свою мамашу.

Мама и вправду спала, одетая, чего прежде не случалось, и долго возилась в постели, не в силах понять, чего же Стася хочет. А услышав про гостью, велела:

– Иди к ней. Я скоро.

Стася и пошла. Она сварила кофе, такой, как любил отец, на песке и со щепоткой какао. И женщина, приняв чашечку, вдохнула аромат:

– Чудесно. Благодарю. А теперь иди, поиграй, пока мы свои дела решим.

Стася и ушла, правда, недалеко. Если спрятаться в ванной, то через дыру в перегородке можно услышать, о чем говорят в кухне. А ей было ну очень любопытно.

– Вижу, у вас был тяжелый вечер, – в голосе гостьи звучала насмешка.

– Что вам надо? – а вот мамин был сиплый.

– Поговорить.

– Я слушаю.

– Вы понимаете, сколь неустойчиво стало ваше положение?

Молчание. Мама умела выразительно молчать. Неодобрительно. Сердито. Или обиженно, когда Архип вновь уходил или не появлялся. Она считала, что молчание по-своему умеет говорить. Для Стаси это было слишком сложно.

– Не будь у вас дочери, я бы сделала все, чтобы выжить вас. С работы. Из этой квартиры, полученной, к слову, незаконно. Из города, – женщина говорила спокойно, но Стасе стало страшно.

Куда им идти? В деревню возвращаться? В старый, забытый уже дом?

– Но перед смертью Архип просил меня позаботиться о ребенке. Он назначил ей содержание, которое я буду выплачивать.

Снова тихо. Почему мама не ответит?

– Вам тоже полагается кое-какая сумма, которую я отдам. Но девочка будет получать деньги ежемесячно до достижения ею восемнадцатилетнего возраста. Что вы станете делать дальше, меня волнует мало. Вернее, не волнует совершенно.