От ненависти до любви - Ирина Мельникова

– Боже упаси! – крикнула я, пытаясь взобраться на забор, так как ворота были заперты. – Не заводись и, главное, панику не сей!

– Дык Сережка меня предупредил! Только уже все село знает, если столько народа подняли!

Я не ответила, потому что сидела на заборе и решала, как лучше спуститься во двор. Спрыгнуть я не насмелилась. Забор был высоким, не хватало в столь ответственный момент подвернуть ногу. С горем пополам я сползла на бревна, лежавшие под забором, открыла ворота и загнала машину. Бабка не уходила. Придерживая створку ворот, она охала и вздыхала, затем, ни слова не говоря, подхватила юбку и бросилась бежать. Но мне было не до нее. Я вывела из сарая Воронка. Тот на радостях принялся толкать меня мордой в плечо, косить глазами и вообще не стоял на месте, так что я с трудом надела на него сбрую и седло.

– Успокойся! – я потрепала его за гриву. – Застоялся, дружок?

Я напоила жеребца и присела на корточки, чтобы осмотреть бабки. Правая была забинтована, я ощутила запах дегтя. Я провела коня по двору, он не хромал, это обрадовало. Предстояло одолеть тридцать километров по глухой тайге. А это – серьезное испытание, если нога не залечена. Воронок уже тянул голову в сторону ворот. Я вскочила в седло, выехала со двора и привязала коня за уздечку к палисаднику. Под седлом Воронок тоже вел себя нормально. Я совсем успокоилась и мысленно поблагодарила Шихана. Это у него в крови: ни за что не поставит лошадь в стойло, пока не осмотрит с головы до ног. А я вот, каюсь, забывала!

Процедура закрывания ворот изнутри и преодоление забора в обратную сторону заняла минут десять. И тут снова появилась баба Нюра с небольшим «сидором» в руках.

– Возьми, – протянула она мешок. – Я тут сальца копченого положила да каравай. Утром испекла. Да баклажку с молоком! Перекусишь в дороге, а то путь, чай, не близкий!

– Спасибо, баба Нюра, – сказала я проникновенно. – Честно, сама бы не догадалась!

Я приторочила мешок к седлу, вскочила на коня и, бросив на ходу: «Ладно, до встречи!» – направила Воронка к опорному пункту.

Собралась я, как полагается, быстро. Переоделась в камуфляж, вместо кроссовок надела высокие ботинки на толстой подошве. Наученная горьким опытом, прихватила теплую куртку, в который раз похвалив себя за предусмотрительность. Если б я не хранила форму в опорном пункте, она бы тоже сгорела. А отправляться в тайгу в спортивном костюме я бы уже не осмелилась.

На этот раз я решила взять с собой карабин. Обычно обхожусь пистолетом, не было случая, чтобы кто-то напал на меня в тайге, да и встреч с диким зверем благополучно удавалось избегать. Все же лет пять назад я получила охотничий билет и купила карабин «Сайга», тот, что создан на базе автомата Калашникова и внешне сильно его напоминает. Купила по совету Шихана. «В тайге нельзя без карабина! Всякое случиться может. А твой пистолет – пукалка супротив медведя!» Вот и уговорил. Интуиция подсказывала, что история с исчезновением Кости намного серьезнее, чем я предполагала.

* * *

Чтобы сократить путь, я направилась к метеостанции напрямик через увалы.

Тропа вилась сквозь густой ельник. Седые лохмы лишайника на хвойных лапах висели неподвижно, лужи отсвечивали оловом. Здесь всегда было сумрачно и зябко даже в жару. Воронок привычно лавировал между лужами и камнями, переступал через поваленные стволы, лишь иногда отвлекался, хватал на ходу мягкими губами молодую траву на редких, подступивших к тропе полянках.

Я его не торопила. При любом раскладе я выгадывала пару часов, к вечеру все равно доберусь. Несмотря на неприятности, я чувствовала себя намного бодрее, чем накануне. Лишь воспоминания о Замятине вызывали гадливое чувство. Меня тошнило от мысли, что придется с ним объясниться, а значит, снова ворошить то, что произошло между нами. Честно сказать, я боялась. Снова придется страдать, ведь, что ни говори, я почти влюбилась в него. И вновь испытать разочарование?

С Замятиным будущего у меня не было. Наверняка он будет потрясен не меньше. И все же на любви я однозначно поставила крест. Окончательно и бесповоротно. Не стоит травить душу, распалять себя пустыми страданиями, маяться и переживать.

Я вздохнула и спешилась. Начинался самый крутой участок тропы, и я пошла пешком, чтобы не нагружать больную ногу жеребца. Я вела его под уздцы и думала о том, что же на самом деле произошло на метеостанции. Бабе Нюре я не слишком поверила. Я своими глазами видела, как Костя передвигался по дому в коляске, как отец сносил его на руках с крыльца, чтобы мальчик подышал свежим воздухом. Он ведь не мог самостоятельно даже стоять на ногах. Но был очень сообразительным ребенком: хорошо учился, и руки у него, не в пример ногам, работали отлично. Он всегда прекрасно рисовал, лепил. Да и заниматься с ним одно удовольствие! Учился он на пятерки, порой ставил меня в тупик вопросами. Это я посоветовала родителям купить ему компьютер. Он освоил его самостоятельно, а когда появилась возможность выходить в Интернет через спутник, счастью Кости не было предела. Затем вдруг он начал писать стихи, надо сказать, не по-детски серьезные, а его рассказы вообще удивляли меня и глубиной, и легкостью слога, и взрослым осмыслением жизни. Так что мои представления о больных церебральным параличом существенно изменились.

Костик не воспринимался как инвалид, может, потому, что заболел недавно, в семилетнем возрасте. Странно как-то, ни с того ни с сего… Как рассказывали его родители, он сидел возле раскрытого окна, когда в дом при абсолютно ясной погоде влетела шаровая молния. Сварились цветы на окнах, перегорел утюг… Костик, говорят, даже не испугался. Молния вылетела в дверь и исчезла. Но на его руке осталось красное пятно, как от ожога, хотя и отец, и мать клялись в один голос, что молния пролетела мимо, метрах в трех от мальчика. Со стула он уже не смог встать. И пятно осталось. Я видела его собственными глазами. Небольшое, размером с рублевую монету, с четко очерченными краями…

Врачи долго не могли поставить диагноз. Наконец, сошлись во мнении, что это детский церебральный паралич. На вопрос, почему он проявился так поздно, только пожимали плечами…

Воронок вдруг заржал за моей спиной, и я вскинула голову. Ели неожиданно расступились, и от высоты, словно впервые, перехватило дыхание. Впереди открылась широкая панорама горных хребтов, заросших щетиной тайги. Кое-где на гребнях торчали одинокие скалы – останцы, еще дальше терялись в синеватой дымке ребристые хребты с размытыми очертаниями. Я перевела взгляд влево, туда, где возлежал Хан-Таштык, и не поверила глазам.

С запада сплошной стеной, будто прорвав плотину, на меня надвигался гигантский облачный вал. Занятая своими мыслями, я не заметила, как замерло все живое: перестали кричать птицы, даже сварливая кедровка притихла, найдя укрытие в пихтовых лапах. Ветерок и тот стих: такое бывает перед бурей. До сих пор для меня остается загадкой, почему я сразу не повернула назад? Какой азарт увлек меня вниз? Ведь умом я прекрасно понимала, какое скоро начнется светопреставление и чем это может закончиться!

Клубясь, как лавина, огромная туча вползала темным брюхом на ближние горы. Я закинула карабин за спину и вскочила в седло. Воронок сердито фыркнул, но мне было не до сантиментов. Я спешила скорее миновать спуск в долину, верхом сподручнее. Но я поспешила и совершила ошибку. Воронок заартачился, видно, дала знать рана на ноге, а может, почуял неладное. Не знаю почему, но с полпути он начал приседать на задние ноги, недовольно крутить головой, а когда я сердито прикрикнула на него, и вовсе остановился, сердито прядая ушами. Встав поперек тропы, он нервно переступал ногами, косил фиолетовым глазом на дальний ельник и напряженно втягивал ноздрями воздух. Я потянула жеребца за повод, но он ощерил зубы и уперся, словно его вели на живодерню.