Трущобы Севен-Дайлз - Энн Перри

– Вот как? – Рука Питт замерла над тарелкой.

– Как мы и предполагали, она коптская христианка, – ответил Тренчард. – Собственно, об этом можно догадаться по ее имени. Похоже, она была близка к одному из ведущих египетских националистов, лидеру восстания Ораби. Это было десять лет назад, до обстрела Александрии. Извините, Питт, но я… – Тренчард сделал виноватое лицо. – Я расспросил кое-кого из моих здешних знакомых, и похоже, что она отправилась в Лондон с единственной целью поймать в свои сети Райерсона. Двигала ею наивная, если не откровенно бредовая идея, что она сумеет убедить его изменить условия финансовой сделки Британии с Египтом… по меньшей мере в том, что касается хлопка, а там кто его знает. Эта Захари всегда была известна своим фанатичным идеализмом. Она влюбилась в Александра Гали, отца Рамзеса, и даже когда тот предал их дело, она в числе последних приняла правду о нем.

Тренчард нахмурился. Лицо его исказила противоречивая палитра эмоций – одновременно жалости и презрения, столь глубоких, что от одного упоминания этих фактов все его тело напряглось, а элегантные руки внезапно сделались неловкими.

На Питта тоже накатилась странная пустота.

– Разочарование – горькая штука, – тихо произнес он. – Многие из нас обычно как можно дольше пытаются отрицать очевидное.

Тренчард тотчас поднял глаза.

– Извините, Питт, но боюсь, что вскоре вы сами увидите, что эта Захари импульсивна и романтична. Она идеалистка, которую предали и которая теперь, движимая собственной болью, пытается воплотить в жизнь свои старые мечты, какими бы наивными и нереалистичными те ни были.

Питт посмотрел на кусок пищи в своей руке. Еще несколько минут назад их трапеза казалась ему приятной экзотикой. Теперь же она представлялась ему полным абсурдом. Он в глаза не видел Аешу Захари. Не считая его работы, она для него никто: безответственная неудачница-политиканка, позволившая личной обиде взять верх над здравым смыслом. Внезапно он ощутил страшную усталость, как если бы он тоже утратил свою мечту.

– В таком случае я постараюсь больше узнать о Ловате, – произнес он вслух.

Тренчард пристально и с сожалением посмотрел ему в лицо.

– Прошу меня извинить, – повторил он. – Я знал, что было бы гораздо лучше, имейся всему этому иное объяснение. Но что, если Ловат нажил себе врагов уже в Англии?

– Он был застрелен в саду мисс Захари в три часа ночи! – с горечью воскликнул Питт. – Из ее собственного пистолета!

Тренчард лишь печально пожал плечами. Жест получился элегантный, как будто ему удалось вернуть себе часть внутреннего достоинства, бывшего в его глазах неотъемлемой чертой любого воспитанного человека.

Наконец они закончили свою трапезу. Тренчард настоял, что заплатит за двоих, и, по-арабски поблагодарив владельца заведения, проводил Питта до ближайшего рынка, где помог ему поторговаться и приобрести для Шарлотты браслет с карнелианом, небольшую статуэтку гиппопотама для Дэниэла, несколько ярких шелковых лент для Джемаймы и платочек для Грейси.

Питт завершил день, располагая информацией, которую он, увы, был вынужден принять как правду, хотя и предпочел бы иное, зато с подарками. От последних он был в восторге, ибо знал, что они обошлись ему в воистину ничтожную сумму.

Поблагодарив Тренчарда, Питт вернулся на трамвае в Сан-Стефано, исполненный решимости отыскать военные казармы, в которых когда-то служил лейтенант Ловат, и посвятить остаток своего пребывания в Александрии изучению его военной и личной карьеры. Ему будут ценны любые мелочи. В какой-то момент путь Ловата пересекся с путем Аеши. Где и при каких обстоятельствах – это предстояло выяснить.