Созвездие Льва, или Тайна старинного канделябра - Диана Кирсанова

– Гоните? – зло прищурился Алексей. – Только это напрасно. Сказал же – не уеду никуда без нее!

Тетка шипела что-то, нервно дергая широким, с серыми точками расширенных пор, носом. Злые слезы застилали глаза, мешали видеть, и веретено приходилось крутить на ощупь, больно укалывая пальцы. Ох, кабы знать, как оно все обернется! Ведь она сама, своими руками, подстроила все это. Взяла Сашу от родного дома, зная, что непременно понравится такая Алешеньке. И даже сама хотела, чтобы поскорее они сошлись, еще больше – чтобы забрюхатела ведьма и даже, может быть, родила! Позабавился бы Алеша – и уехал, а Санька с пащенком остались бы, на потеху дворне. Еще только вынашивая эти планы, Головнина уже видела в своем воображении унижение Саши, ее мучения, ее поруганную юность и загубленную жизнь, видела – и упивалась этими картинами!

А вышло?! Вышло-то совсем наоборот! То есть сойтись-то то они сошлись, да только вот и не отлепишь теперь Алешку от девки – ну точно вросли они друг в дружку! У Настасьи грудь разрывало, когда она видела их счастье, и ведь тому счастью она сама же была и потатчица!

Нянька Макевна, престарелая наперсница боярыни Головниной, нашептывала ей: «Ушли, ушли Саньку, а Алешке пригрози – императору пожалуюсь, мол…» Да только знала Настасья – племянник ей ни за что не простит, не в той он сейчас поре. А что до жалобы императору: царь Петр сам был женат на пленной лифляндской прачке – вывел, что называется, из грязи в князи! Да и сын его, Алексей Петрович, как шептались в Москве, при живой жене в свою спальню привел опять-таки крепостную девку, Евфросинью Федорову – говорят, врученную царевичу каким-то приятелем, которому он в минуты раздражения жаловался на австрийскую принцессу – «чертовку». Чем приманила та девка царевича – сие есть тайна за семью печатями, да только Евфросинья эта уж и делами его заправляет, по заграницам вместе раскатывают, позорят царскую фамилию. Получается, что у царя самого голова от сына болит, а раз так, то известное дело – в чужие дела соваться нету резона…

– Воля твоя, Алеша. А только ушлю я Саньку, в дальние свои губернии ушлю. Моя девка – моя воля. Да и ты, я смотрю, уже натешился.

Племянник вышел, хлопнув дверью. Головнина опустила голову, от самой себя пряча жалкую улыбку. Она все же победит – соперница не будет счастливой. Жаль, конечно, Алешеньку. Ну да ничего, авось не заплачет.

* * *

Вечером долго не спалось – ворочалась, тяжело вздыхала, заставляла заспанную девушку по три раза перевзбивать перину. Беспокоили духота, скрип шагов за окном, приглушенные голоса, взлаивание сторожевых псов. Забылась лишь под утро – но и тогда сквозь зыбкую пелену сна ощущала смутное беспокойство.

Очнулась от того, что позвали испуганным голосом:

– Барыня! Барыня!

Открыла глаза… Бледная в сером рассветном свете, простоволосая, с дрожащими губами девушка стояла у ее постели.

– Барыня, Алексей Митрич уехали. С вечера запрягли Красаву и Тобика, а ночью – верхом да за ворота. Сторожа-то спали… Да и коли б не спали – не решились бы удерживать барина…

– Красаву и Тобика? Как это? Что же он – один на двух конях?! – Головнина привстала на кровати, положила руку на рыхлую грудь.

– Они Сашку с собой прихватили… Вдвоем уехали…

– Бежали?!

– Не гневайтесь, барыня! Тревогу-то сразу подняли – как только дело стало ясно, сразу погоню снарядили! Догонят!

Договаривая и убеждая, девушка пятилась от Головниной, которая трясла повисшими, неприбранными со сна патлами седых волос и хрипела, вытянув дрожащую руку в сторону черного окна.

– Поймать… Схватить… Привести обоих! – простонала она с полувсхрипом-полувздохом. – Сюда, ко мне! Обоих!

Поднявшаяся в доме суета перешла в рассветную суматоху.