Безумный поклонник Бодлера - Мария Спасская

А между тем выгнанный за пьянство из парижского поместья графини де ля Мер конюх Лаврушка Фокин уселся в пролетку и крикнул извозчику:

– Гони в Лефортово!

Резвые лошадки припустили по мостовой, увозя пропойцу в клетчатом костюме подальше от вокзала, где все еще с недоумением крутил головой обобранный юнец. На француженку-графиню Фокин не сердился. Дура баба любила все русское – тройки, сани, русских мужиков и терпела выходки Лаврентия до тех пор, пока тот не уморил по пьяному делу двух лучших графских лошадей. Ну, после этого держать такого конюха было бы совсем уж глупо, и Фокина выгнали из графских покоев в шею. Хорошо хоть, купили билет до Москвы. Но денег не дали, и браслетик восторженного молокососа оказался теперь как нельзя более кстати. Фокин вытряхнул браслет из рукава, куда притырил после того, как вынул у простофили из кармана, и попробовал на зуб. Увлеченный осмотром добычи, он не заметил, как внимательно в него вглядывается жандарм на привокзальной площади. Служивый буквально пожирал разжалованного конюха изучающим взглядом и морщил лоб, будто что-то припоминая. И вот наконец лицо его осветилось гримасой узнавания. Ну да! Конечно! Это же Семен Гомельский, бомбист-народоволец! Именно Гомельский на той неделе бросил бомбу в проезжавшую по Стромынке карету его сиятельства графа Закревского. Задержанные члены террористической группы позже рассказывали, что Гомельский тут же сбежал во Францию. Но в охранке им не поверили, решили, что врут. Дружка выгораживают. Фотографические изображения бомбиста разослали по всем жандармским управлениям, обещая за преступника изрядную премию. За живого ли, за мертвого – все равно. Короткая рука в форменном кителе быстро сунула в рот свисток, вторая принялась на ходу расстегивать кобуру, вынимая револьвер, а ноги уже несли жандарма следом за пролеткой. Шум на привокзальной площади на мгновение перекрыл резкий звук свистка, похожий на пароходную сирену. Затем сирена взвыла снова, и полицейский, раздувая щеки и продолжая отчаянно свистеть, запрыгнул в проезжавший мимо автомобиль, потрясая над собою револьвером.

– Стой, мерзавец! – кричал он на ходу, адресуясь к извозчику пролетки. – Стой, по лошадям стрелять буду!

Тот, испугавшись угрозы, покорно затормозил в районе Аптекарского переулка. Из пролетки зайцем выпрыгнул пассажир и со всех ног устремился к ближайшей подворотне. Никаких грехов за собой бывший конюх не знал, если, конечно, не принимать в расчет треклятый браслет. И, главное, маки оказались даже не серебряные, вот ведь незадача! Но вещь явно стоит денег, и бросать ее так просто не годится. Нырнув в знакомую подворотню, Лаврентий кинулся к трехэтажному дому, у которого росла раскидистая сирень, и, оглядевшись по сторонам, сунул ворованное в дыру от вывалившегося из стены кирпича. Припрятав добычу, он припустил к огораживающему дворик высокому забору. Забор был кирпичный и гладкий, и перебраться через него оказалось не так-то просто. Подтянувшись на руках, Фокин перекинул уже было ногу на другую сторону, но что-то обожгло его бок, затопив тело нестерпимой болью. Последнее, что он увидел, падая на землю, – это бордовое лицо запыхавшегося жандарма и его выпученные от радости глаза.

– Ну что, добегался, сукин ты сын Гомельский! – свистящим шепотом выдохнул он.

Лаврентий хотел сказать, что никакой он не Гомельский, но не сумел – тьма накрыла его с головой, увлекая в бездну. Последняя его мысль была о браслете, который так и остался лежать в стене.

* * *