Загадка Веры Холодной - Виктор Полонский

«Гласный московской городской Думы Прасолов разыскал в архивах забытый всеми рескрипт императора Александра I, в котором государь повелевает поставить в Москве памятник Кутузову. Повеление Александра Благословенного до сих пор не исполнено. Представляя этот рескрипт городскому голове Гучкову, Прасолов выразил надежду на скорое его исполнение».

Ежедневная газета «Русское слово», 3 августа 1910 года

* * *

В четверг, 5 августа, доктор разрешил Вере вставать и ходить по квартире.

– Только не переусердствуйте, – строго предупредил он, сверкнув пенсне. – На улицу ни в коем случае не выходите, избегайте наклонов и резких движений…

Вера подумала о том, что чем больше доктор запрещает, тем больше его хвалят. В докторах и педагогах люди в первую очередь почему-то уважают строгость, хотя и тем, и другим человечность с добротой гораздо нужнее.

Доктор занудствовал и не догадывался, что Вера, не дожидаясь его разрешения, вставала еще вчера, строго-настрого запретив Ульяне рассказывать кому-нибудь об этом. Вставала и подолгу стояла у окна, глядя на улицу. Высматривала, кто ходит возле дома, и думала о том, как ей теперь жить дальше. Жить, если честно, не очень-то и хотелось. Не меланхолия, а настоящее горе и настоящий, пронизывающий до костей страх. Странное состояние – вроде бы и жизнь не мила, а страшно. Правильнее было бы в таком состоянии ничего не бояться. Ну убьют, подумаешь! Все умирают рано или поздно. Главное, чтобы пуля попала прямо в сердце или в голову, а яд бы действовал мгновенно. Чтобы не мучиться так, как мучилась перед смертью бедная Машенька. Вину перед подругой Вера чувствовала двойную – Машенька погибла из-за нее, вместо нее, да вдобавок, когда она умирала, Вера к ней даже не наклонилась, не взяла за руку, не погладила по голове. Не смогла. Шок. Что подумала Машенька о Вере перед смертью? Когда-нибудь Вера это узнает и, может быть, выпросит прощение. Когда-нибудь, когда они встретятся Там… А вот с ребенком своим Вера никогда не встретится, ни на этом свете, ни на том. Он же погиб, не родившись, будто как и не было его никогда…

От таких мыслей хотелось биться головой о что-то твердое, потому что боль ненадолго прогоняла мысли. Но прогнать их совсем не удавалось, потому что приходила Ульяна и начинала, плача, уговаривать Веру поберечь себя. Ради чего? Ради кого?

Ульяна проявила неожиданную преданность, граничащую с самоотверженностью. Услыхав, как доктор советует Владимиру нанять сиделку для ухода за Верой, вмешалась в разговор и заявила, что никаких посторонних сиделок Вере не надо – она сама справится наилучшим образом. Напоит, накормит с ложечки, переоденет, перестелет, безотлучно будет находиться при хозяйке, а за покупками попросит ходить Анфису, кухарку инженера Жеравова. Та баба добрая и с понятием, выручит. Владимир засомневался было, но Ульяна перекрестилась на видимую в окно колокольню и пообещала, что «ради нашей Веры Васильевны» она даже по телефону позвонит, если потребуется. Пусть в нем и бес сидит, но ради хорошего дела и беса в телегу запрячь не грех, если, конечно, с молитвой. Владимир согласился.

Пока Вера была в беспамятстве, она, наверное, о чем-то проговорилась. Не «наверное», а точно, потому что Ульяна, округлив глаза и понизив голос до шепота, рассказала, что к Владимиру приходил Алексей, который был встречен крайне нелюбезно и сразу же уведен в кабинет, где Владимир кричал на него «громче труб иерихонских» и даже чаю подать не велел. Вере Владимир ничего не говорил, был донельзя внимательным, пытался изображать веселье, но в глазах его Вера видела затаенную, тщательно подавляемую боль и понимала, что главный разговор у нее впереди.

В четверг, к обеду, Владимир приехал не один, а с господином в черном судейском мундире и черной фуражке с зеленым околышем.