Коварные алмазы Екатерины Великой - Елена Арсеньева

На счастье, болтливой соседки во дворе не оказалось. Эмма еще не решила окончательно, как подберется к Людмиле и что предпримет, чтобы выйти на след Илларионова. С ней вряд ли пройдет тот же номер, что с Якушкиной. Эта здоровущая деваха запросто может вступить в рукопашную. Конечно, Роман легко заставит любую здоровущую замолчать парой оплеух, однако Эмма совсем не хотела превращать его в заплечных дел мастера. Одно дело – пугать, и совсем другое дело – пытать. И если в крепости своих нервов она была убеждена, то в крепости нервов Романа – отнюдь нет. Да и не заслуживала ситуация того, чтобы проливать кровь невинных людей. Никакие бриллианты этого не стоят, тем паче те, что…

Ладно, замнем.

Для начала Эмма хотела получше обозреть подступы к квартире Людмилы и пути отхода, а заодно заглянуть, если повезет, в ее почтовый ящик, однако в ту самую минуту, когда она переходила двор, раздался слитный вой двух сирен, и к подъезду подлетели наперегонки две машины – полиция и «Скорая помощь».

Конечно, это могло быть никак не связано с Людмилой Дементьевой, однако Эмма, замаскированная, как разведчик в тылу врага, сочла за благо не соваться в подъезд, где запросто можно нарваться на проверку документов. У нее, правда, есть повод в этом подъезде оказаться, убедительный даже для полиции, но лучше пока выждать. Она прошла за угол, в аптеку, откуда был отлично виден подъезд и стоящие около него машины. Отсюда она и увидела, как на улицу выскочил парень со «Скорой», достал из машины носилки и еще что-то черное, туго свернутое в рулон, и унес все в дом.

Двери подъезда снова распахнулись, и четверо мужчин вынесли носилки, на которых лежало что-то упакованное в черный пластиковый мешок.

Труп! Вот те на!

«Скорая» уехала, а через несколько минут во двор вышли полицейские.

Эмма вышла из аптеки и неспешно, меленькими шажками побрела по двору, якобы боясь поскользнуться на жутких наледях. Когда она подошла к подъезду Людмилы, полицейских уже не было.

И тут же она попала на летучий митинг. Человек десять, наверное, жильцы, толпились на площадке между первым и вторым этажами.

Шум стоял невероятный.

Эмма, скромно улыбаясь, протиснулась между людьми и принялась рассовывать по ящикам листовки с портретом какого-то типа, который очень хотел быть избранным в законодательное собрание Нижнего Новгорода. Эти листовки оставил в собственном Эммином подъезде какой-то нерадивый агитатор – не разложил по ящикам, а просто сунул пачку за батарею. Что помешало ему сделать работу толком, совершенно непонятно, но Эмма ему за нерадивость была искренне благодарна.

Она рассовывала свои листовки как можно медленнее, а сама напрягала слух, чтобы ничего не упустить. Особенно стараться не приходилось: люди говорили громко и были возбуждены. Собственно, говорили не все собравшиеся, а только одна дама, та самая вчерашняя информаторша. Уставившись в пространство, она неестественным, как в театре Расина, голосом декламировала какой-то текст, в этом обшарпанном подъезде звучавший, скажем прямо, странно.

– Ты уехал и даже не простился, ты мне этот звонок из Москвы бросил, как милостыню! И все, тебя нет, мы никогда не увидимся. Я никогда не побываю в твоем доме на авеню Ван-Дейк, пять, куда ты обещал меня свозить. Ты будешь шляться по своему любимому д’Орсе, скобка открывается, и туда ты обещал меня сводить, скобка закрывается, и даже не вспомнишь обо мне!

– Д’Орсе? – с каким-то священным ужасом переспросил кто-то. – Это что ж такое?

– Музей в Лондоне, неуч! – ответил другой голос, но тут же третий его перебил:

– Не в Лондоне, а в Париже. Он-то, кавалер покойницы, проживает, значит, в Париже на какой-то там авеню и день-деньской ничего не делает, а только шляется по музею д’Орсе, картины разглядывает.

«Кавалер покойницы! – отметила Эмма. – Ужас какой. Кто же умер?»

У нее было такое ощущение, что она уже заранее знала кто, просто боялась в это поверить.

– В Париже вроде бы Лувр, – блеснул эрудицией еще кто-то.

– По Лувру он тоже будет шляться, – успокоила соседка-мелодекламаторша. – В письме дальше сказано: «И в Лувр ты меня обещал сводить, в твой любимый павильон Ришелье, посмотреть на скульптуры. И этого обещания тоже не выполнил. Как подумаешь, Андрей: ты ведь меня всю жизнь обманывал. Обещал жениться и бросил. Клялся, будто веришь мне, как самому себе, но не поверил, что я беременна от тебя. А ведь это правда! Если бы ты знал, как я жалею, что вовремя не сделала аборт!»

Соседка умолкла, чтобы перевести дух, и с торжеством обвела глазами замерших от волнения слушателей.

Вот оно что, покойница оставила предсмертное письмо, которое этой любопытной соседке каким-то образом удалось увидеть и прочесть. Например, она была приглашена в качестве понятой. Или нашла ее мертвой, вызвала «Скорую» и полицию, а заодно прочла письмо.

Значит, несчастная покончила с собой? Типичное прощальное письмо самоубийцы к какому-то Андрею, виновнику ее мук. Удивительно, как соседка умудрилась запомнить такой длинный текст. Ну и память у бабули, позавидовать можно.

– Неужели вы, Марья Гавриловна, с одного раза все письмо запомнили? – словно подслушала ее мысли молодая толстая женщина – ее необъятная спина служила отличным маскировочным бруствером для Эммы и ее дубленки. – И даже где скобка открывается-закрывается?

– Я, Аллочка, в прошлом актриса, – высокомерно усмехнулась Мария Гавриловна. – Это моя профессиональная обязанность – запомнить всякую роль, даже самую большую, максимум за сорок восемь часов.

«Вот уж и правда, актриса, – невольно улыбнулась Эмма, осторожно выглядывая из своего укрытия. – И весьма недурная! Вчера во дворе ее запросто можно было принять за какую-то деревенщину, а сейчас ну просто бабушка из высшего общества! Но это, конечно, нечто – умирать из-за какого-то Андрея! Мужиков ей, что ли, мало?» – и тут Эмма обмерла, пораженная догадкой, которая пришла ей в голову только сейчас.

Человека, который бросил эту девушку, зовут Андрей. Но ведь Андрей – имя Илларионова, знакомого, а может, и больше, чем знакомого, Людмилы Дементьевой! Неужели речь в письме идет о нем? Он звонил Людмиле с вокзала в Москве. Он куда-то исчез и не появляется в Нижнем, и выйти на его след невозможно. Неужели это он уехал в Париж, живет на какой-то авеню Ван-Дейк, пять и шляется по музеям? Но если так, значит, именно Людмила покончила с собой!

Какой кошмар! Неужели она так сильно его любила?

– Слушайте, Марья Гавриловна, – спросила толстуха бывшую актрису, которая, очевидно, теперь считалась специалистом по сердечным делам покойницы, – а ведь вокруг нее всегда столько мужиков крутилось!.. Я что хочу…

– О мертвых или хорошо, или ничего, – наставительно изрекла Марья Гавриловна, воздев сухой палец, – запомните это, Аллочка! Хорошо или ничего!

– Да что ж плохого, если мужиков много? – хмыкнул какой-то долговязый парень с плохо выбритыми щеками. – Людмила была красивая девушка, понятно, что ухажеры увивались. Что ее заклинило на этом Андрее? Как его фамилия, кстати, никто не знает?