Страшнее пистолета - Анна Ольховская

— Кобра…, ты че…, в натуре? — прохрипела скорчившаяся на полу Шана, выплевывая на пол сгусток крови вместе с зубом. — Ты войны в камере захотела…? Так будет тебе война, за тобой только трое сук…

— Начнем с того, — процедила нежданная спасительница, брезгливо вытирая окровавленную кроссовку об одежду продолжавшей пребывать в своем болезненном мире Булки, — что суки здесь кучкуются только вокруг тебя. А что касается моего вмешательства — то тебе не кажется, ковырялка, что ты зарвалась? Я ведь тебя предупреждала — похабенью своей заниматься тихо, по ночам, когда я сплю. А ты что устроила…?

— Не твое дело… узкоглазая! — Бабища, отковырнув себя с пола, направилась к умывальнику, помечая путь кровью. Словно кто‑то мог заблудиться! — Ты еще не знаешь, с кем связалась!.. тебе теперь! Но если не будешь больше мешать и прощения попросишь, так и быть, живи спокойно.

— Странно, — пожала плечами Кобра. — Вроде по морде получила, а х… несет, словно я ей по мозгам врезала. Ладно, проехали. Так, слушать всем! — она повернулась лицом к настороженно притихшим сокамерницам. — Девчонка под моей защитой, поняли? Если кто еще посмеет тянуть к ней свои потные лапы, получит сложный перелом этих самых лап. Усекли?

— Да ладно, Кобра, мы‑то тут при чем? — примирительно улыбнулась женщина лет сорока, больше похожая на бухгалтершу какого‑нибудь НИИ, чем на уголовницу. Впрочем, она вполне могла ею, бухгалтершей, быть. Старослужащих, так сказать, имеющих по нескольку ходок, в СИЗО совсем не большинство. — Ты же знаешь, мы не по этим делам. У меня муж дома, дети, у многих — тоже, нам Шанины развлечения также не нравятся. Не собираемся мы девочку обижать, и не собирались вовсе.

— Спасибо вам, — только сейчас Лана почувствовала, как дрожат ноги.

И ладно бы только это, под джинсами не видно, но ведь предательски затряслись и руки. И задрожал голос. И накатившая внезапно волна дурнотной слабости едва не обрушила Лану на пол.

— Ну‑ка, — Кобра подхватила пошатнувшуюся девушку за плечи и повела в дальний угол, к окну, где, видимо, и располагались ее нары. — Идем, присядешь. Реакция пошла, вижу. Тебе бы седативного чего‑нибудь дать сейчас или хотя бы коньячку, но где тут коньячок взять! Оксана, уступи ей свою койку, а сама пока наверх переберись. Видишь, девчонка сомлела совсем.

— Ну еще бы! — восхищенно сверкнула ореховыми глазами совсем молоденькая рыжая девушка, ловко, словно белочка, запрыгивая на верхний ярус. — Здорово она Шаниных прилипал расшвыривала! Р‑р‑раз, р‑р‑раз, хрямс! А вроде такая слабенькая, нежненькая.

— Что ж ты сидела в углу, на помощь не бросилась, — насмешливо усмехнулась спасительница, укладывая Лану на нары. — Да и все остальные сидели и молчали, пока эта стая над девчонкой измывалась.

— Так я же… — рыжуля густо покраснела. — Ну как я… Вы же с Шаной тут главные, а ты не вмешивалась. А я хотела, но ведь там…

— Ладно, не парься, — Кобра села напротив и пристально всмотрелась в измученное лицо Ланы. — Я все понимаю. Порядок есть порядок, и нарушать его не стоит. И прописки никто из новеньких не избегал. Но надо и край видеть! — повысила голос она, не глядя в сторону охавших и стонавших соратниц бабищи, разбредшихся по своим местам. — Девчонка не дрогнула, не сломалась с ходу, так надо было ее в покое оставить, а не устраивать тут оргию извращенок!

— Завязывай, Кобра, — угрюмо проворчала Грымза, с трудом вскарабкавшись на свои нары. — Никакие мы не извращенки, на зоне и не к тому привыкнешь, без мужиков‑то годами! Ты ж тоже не новичок, забыла небось, как медсестрой работала, не один срок отмотала. Неужели никогда с бабой не пробовала?

— Никогда, — сухо процедила та. — Потому что я не самка, а человек. Тебя как зовут, храбрая мышка? — улыбнулась она спасенной.

— Лана.

— Красивое имя. Это полное?

— Нет, полное — Милана.

— Еще красивее. Но здесь Мышкой будешь. Тебя за что сюда?

— Ни за что, — говорить было по‑прежнему трудно. Вернее, стыдно, комок в горле не исчезал, неудержимо хотелось плакать. Слишком уж много всего свалилось за несколько часов, причем ничего хорошего и светлого в этом многом не было.

— Ну‑у‑у, удивила! — рассмеялась Кобра. — Тут каждая ни за что сидит. И в лагерях тоже девяносто процентов ни за что. В чем обвиняют?

— В организации наркотрафика.

— Что‑о‑о‑о? — И без того раскосые монголоидные глаза женщины превратились в совсем уж узкие щелочки. — Наркотики? Зря я тебя отбила, ненавижу тварей, наркотики толкающих молодняку.

— Во‑первых, вас никто и не просил мне помогать! — злости, сколько ни искала, наскрести удалось лишь крохотную жменьку, которая не смогла даже вибрацию из голоса убрать. Меньше всего хотелось сейчас объясняться и что‑то доказывать, хотелось только одного — отвернуться лицом к стене, чтобы никто не видел, накрыться с головой одеялом и выплакать накопившиеся страх и отчаяние. — И убеждать, что меня банально подставили, я не буду. Откуда вам знать, что Красичи никогда не были связаны ни с криминалом вообще, ни с наркотиками в частности. У нас честный бизнес, мы дома строим, и репутация фирмы и моему отцу, и мне очень дорога. И со своей дурацкой честностью мы очень мешаем, вот и решили нас подставить накануне тендера. Вернее, меня, с отцом связываться не рискнули. Да что я говорю‑то, вы все равно ничего не поймете!

Лана прикусила губу и отвернулась.

— Красич? — Лицо сидящей напротив женщины разгладилось. — Так ты — Милана Красич? Ну точно, а я‑то думаю — лицо вроде знакомое! Тогда верю — не врешь.

— А ты что, знаешь ее? — заерзала наверху рыжуля. — Откуда? Артистка, что ли? Фамилию вроде слышала где‑то.