Неизвестная сказка Андерсена - Екатерина Лесина

Она надолго покинула его, хитрая Тень, Андерсен знал, что она находится поблизости, вертится под ногами, приклеившись к подошвам, скользит по мостовым и стенам домов, заглядывает в ратуши и гостиные, подслушивает, подсматривает и ждет.

Чего она ждет?

Неудачи? Но их было много. Сначала театр, из которого выгнали, потом первая книга, которую никто не покупал. Школа в Слагелсе и вторая – в Эльсиноре. Ежедневный кошмар наяву. Смех– смех-смех, как же, он, Ханс Кристиан, старый ученик.

Неспособный ученик.

Безобразный ученик.

И ректор не понимает, с чего это королевскую казну растрачивают на то, чтобы вбить малость знаний в упрямую голову какого-то безумца. Он, Андерсен, напрочь лишен каких бы то ни было талантов. Он, Андерсен, зря отнимает время почтенных людей. Ему, Андерсену, следует быть более старательным и настойчивым, брать пример с тех, кто моложе и явно умнее.

Тень слышала жестокие слова, Тень скалилась, не то рыча, не то хохоча, и отступала, оставляя Ханса наедине с его кошмарами.

В кошмарах снова был ректор.

А потом, когда Андерсен почти смирился, она появилась вновь:

– Ну что, – спросила Тень, раздобревшая за эти годы. – Так и будешь плакаться?

Она отряхнулась, как огромная собака, и с черной шкуры полетели брызги темноты.

– Ты перестал писать. Это плохо.

– Они говорят…

– Всегда говорят, – оборвала Тень и, набрав воздуха, дохнула в лицо. Снова запахло карамелью, миндалем, горячим молоком и медом, снова закружилось колесо времени, и Андерсен исчез, уступая место мальчику.

– Всегда говорят, – повторила Тень, накрывая мальчика лапой-крылом, – а ты не слушай, ты смотри.

– Прэлэстно! Прэлэстно! – хлопал в ладоши Лев Сигизмундович, и его супруга согласно кивала. Она всегда соглашалась со своим драгоценным Левушкой, а тот не смел перечить Марфочке. Вот и жили в мире да согласии.

Странная пара. Он высок, худ до синевы, с длинным носом и лохматыми, седыми бровями, которые срослись над переносицей латинской «V». Она – низенькая, но широкая, а из-за пышных юбок да кофт, щедро украшенных оборками, кружевом да бантами, казалась еще шире. На круглом луноподобном лике ее – назвать его лицом у Глаши язык не поворачивался – терялись узкие черные глаза, зато нагло выделялись губы, красные, яркие даже без помады.

Помадою Марфа не пользовалась.

– Прэлэстно! – пророкотал в очередной раз Лев Сигизмундович, и бас его, рождавшийся где-то в глубине тощего тела его, раздул грудь так, что полы пиджачка разошлись, а потом выплеснулся на Глашу вместе с селедочно-луковым ароматом.

Он постоянно ест селедку, и дворовые коты бессменно дежурят у черного хода в ожидании рыбьих голов и рыбьих хребтов. Встречают Марфу дружными воплями, урчанием и требовательным мявом, про который Глашина мама говорит, что за такой отстреливать надо.

– А с математикою у нас как? – наконец, Марфа обращает внимание на ученицу. – Помнится, в прошлый ваш визит, Глашенька, вы не были готовы и дали обещание…

Глаша краснеет. Да, обещание она давала, тогда было легко, тогда она готова была пообещать все, что угодно, лишь бы поскорее убраться из вороньего гнезда. А теперь вот стало не по себе. Готовилась Глашка – она девушка ответственная, – но вот много вышло, не по силам, да и сама по себе математика ей с трудом давалась. Но не рассказывать же об этом Марфе.

А бабка Неля ее воронихой называет, Льва Сигизмундовича – вороном, внук же Нелин, рыжий Пашка, дразнится, прячется за кустами и орет:

– Карл у Клары украл кораллы!

Правда, часто путается в буквах и слова сливаются в сплошное крокотание. Пашка – дурак, никакие они не вороны, и его не Карлом звать, и ее не Кларой.

– Карл у Клары украл кораллы, а Клара у Карла украла кларнет! – неожиданно для себя самой выпалила Глаша и густо покраснела от стыда.

– Прэлэстно! – захохотал Лев Сигизмундович, хлопая себя руками по животу. А Марфа лишь укоризненно покачала головой, не любила она подобных шуток. – Нет, девочка опрэделенно с характером! Настоящая маленькая разбойница. Совсем как ты была! Глашенька, я тебе никогда не рассказывал, как мы познакомились?

– Лева, я не думаю, что это уместно.

– Ой, Марфочка, милая моя, ну конечно, уместно. Или ты стесняешься? На тебя не похоже…

– Я опасаюсь. – Темные глаза блеснули, как показалось Глаше, гневно. – Или ты забыл…

Этот намек, не понятый Глашей, подействовал на Льва Сигизмундовича, тот поник, как-то нахмурился – а прежде его хмурым видеть не случалось – и отчего-то потрогал зубы.

Зубы у него были вставные, крупные, ровные, позолоченные. Мама говорила, что такие стоят дорого и что она сама не отказалась бы поставить. А Глашу зубы пугали. Не вороньи они – волчьи.

– Прости, милая, – неожиданно смягчилась Марфа и впервые обратилась к Глаше на «ты», – давай мы вернемся к математике? Что там у тебя не получалось? Попробуем разобраться вместе, итак…

Итак, больше ничего интересного в этот день не случилось.

Впрочем, как и на следующий.

А спустя еще один в доме появился новый жилец.

– Это где? – мальчику было уютно, мальчику было интересно, мальчику было страшно, ведь когда-нибудь и этот сон закончится. – Это когда?

– Это – когда-нибудь, – неопределенно ответила Тень. – Когда-нибудь потом или когда-нибудь еще, но обязательно когда-нибудь.

Во сне подобное объяснение казалось вполне себе удовлетворительным.

– А еще он крыс держит! – прошептал Пашка, от волнения облизывая губы. – Вот те честное пионерское!

Пионером он не был, но Глаша все равно поверила.

– Я к нему заглянул. – Пашка сидел на перевернутом ведре, сгорбившись, упершись локтями в колени, а ладонями прикрыв уши, словно боялся, что отвалятся. Впрочем, сегодня уши у него горели, ибо не далее как утром Пашка был пойман бабкою за страшным преступлением – хищением варенья из запертого шкафа. Крику было на всю квартиру, даже новый жилец, до того сторонившийся прочих обитателей, выглянул в коридор и попросил прекратить Пашкину экзекуцию.

Бабка жильца послушала. Боялась.

Впрочем, как заметила Глаша, не одна она. Уж больно странен был Тихий Федор Федорович.