Издержки семейной жизни - Мария Жукова-Гладкова

— Пошли!

Дорога до сельского кладбища заняла где-то около получаса. Оно было довольно большим для деревенского, в особенности если учитывать, что все окрестные деревни теперь стоят почти пустые. Правда, хоронить тут начали еще до Октябрьской революции. Абориген также поведал нам, что несколько дачников, которые в этих местах бывают только в летнее время, привозили хоронить своих родственников — здесь гораздо дешевле, чем в Петербурге. Ходят на кладбище летом, летом же они здесь, так почему бы не привезти? Подобным извозом подрабатывают водители маршруток, прибывшие на заработки из бывших республик Советского Союза.

На могиле Ильи стоял гранитный памятник, правда, несколько косовато установленный. Абориген сообщил, что «плиту» Андрюха, друг Илюхи, притащил «из города», и они втроем — Андрюха, Петрович и наш новый знакомый — установили ее сами «уж как смогли». А потом помянули раба Божьего тем, что Андрюха, опять же, привез из города.

— А где тут контора? — спросила я.

Абориген моего вопроса не понял. После нескольких уточняющих выяснилось, что на кладбище никаких работников нет и отродясь не было. В советские времена отход в мир иной оформлялся в сельсовете, как, впрочем, и рождение на свет, и вступление в законный брак. Только разводы не оформляли. Они тогда не приветствовались, случаи были единичные, и абориген помнил только один случай развода, про который ему еще мамка рассказывала. Жена законная мужику одиннадцать лет родить не могла, а любовница, новая «учителка», быстренько осчастливила его сыном. Разводиться мужчина ездил куда-то в другое место.

Но нас интересовал Илья, а не бывшие жители деревни и соседних населенных пунктов.

Как и следовало ожидать, смерть Ильи Сергеева никто не регистрировал. Оставшиеся от него вещи продали абориген с Петровичем — то, что можно было продать.

— А кому их можно было продать? — поинтересовалась Ира.

Оказалось, гастарбайтерам, которые время от времени селятся в этих краях в заброшенных домах.

— А здесь есть для них работа? — удивилась я.

— Не, — покачал головой абориген. — Нет тут работы. Ни для кого. Даже летом дачники сами справляются. Не строится тут никто. А гастарбайтеры здесь отсиживаются, если в городе накуролесят. Поживут и уезжают. Или беглые.

— Беглые гастарбайтеры или наши? — уточнила Ира.

— Гастарбайтеры. Они из спецприемников бегут, или как там эти места называют, в которые их помещают перед принудительной отправкой на родину. А они не хотят на родину. Им деньги надо зарабатывать и семьи кормить, а там работы нет. И если вышлют, въезд на несколько лет закрывают. Они сбегают — те, кто может, конечно, отсиживаются вот в таких деревнях, где нет никакой власти, а им в это время новые документы выправляют. Дорого, конечно, получается. И пока они тут отсиживаются, ничего не капает. Но что поделаешь?

Я спросила, часто ли приезжал Андрей. К сожалению, абориген ничего конкретного по этому поводу сказать не мог — просто не помнил. В последний раз Елизаров был здесь, когда они устанавливали плиту.

— А что ему тут делать-то? — удивленно посмотрел на меня мужчина.

И в самом деле. Деньги и украденные у женщин драгоценности в доме друга Ильи Сергеева Андрюша точно хранить бы не стал. Он представлял, какой контингент бродит тут по округе.

Интересно, где он все-таки жил в Петербурге? Я сомневалась, что удастся найти это место. Наверное, снимал жилье. Хозяева, поняв, что жилец исчез, сдадут свои квадратные метры кому-то еще, а оставшееся от Андрюши возьмут в счет долга. Наверняка они сдают жилье без оформления, а светиться в «органах» никому лишний раз не хочется. Пропал и пропал жилец. И сколько таких людей пропадает… И никому до них нет дела.