Режимный апокалипсис - Евгений Сухов

Во дворе стоял знакомый «УАЗ», но чистый, надраенный воском, будто и не было долгого перехода через тайгу по глубокой грязи. Начальник колонии уверенно расположился за рулем. Покровский забрался в салон, показавшийся ему в этот раз невероятно тесным. Может, потому, что рядом с ним полыхал злобой начальник колонии.

— Едем опять без водителя? — бодро поинтересовался Афанасий.

— Ничего, подполковник, не дрейфь, довезу как-нибудь! У меня к тебе разговор есть.

— Товарищ полковник, это что… новая форма обращения? — нахмурился Покровский. — Мне так это надо понимать? Мы с вами не настолько большие друзья, чтобы обращаться таким образом.

В окне дома он увидел встревоженное лицо Кристины. Пестрый халатик застегнут до самого горла.

Машина покатила, слегка подпрыгивая на ухабах. На самой окраине поселка начальник колонии заглушил двигатель.

— А как, ты думаешь, я должен к тебе обращаться после того, как ты мою сестру…

— С чего ты взял? — глухо спросил Афанасий.

— Да об этом уже весь поселок говорит! Ты отсюда если не сегодня, так завтра свалишь, а ей еще здесь жить да жить! Ты ведь о ней совершенно ничего не знаешь. Как она жила, с кем жила… В нашем поселке — половина зэков! Ее могут заточкой пырнуть только за то, что она с ментом сошлась! И никакое мое покровительство не поможет, мне что, охрану к ее дому выставлять?

— Ты меня извини, полковник, — невольно смутился Афанасий. — Даже не знаю, что со мной произошло. Просто как перешагнул этот порог, так сразу будто дома себя почувствовал.

— Ты и решил ее отблагодарить, да? Ну, спасибо!

— И что ты мне предлагаешь? Покаяться, что ли?

— Вот как ты заговорил, подполковник, — хмуро обронил начальник колонии. — А не боишься, что можешь просто не выйти отсюда. Здесь моя власть куда крепче, чем твоя.

— Вот даже как… Попугать меня решил. Не думал я, что все это настолько серьезно. А ведь я тоже умею пугать. У меня есть основания подозревать, что ты состоял с ними в сговоре. Ты мог присечь побег на корню, однако не сделал этого! Это не просто халатность, а самое настоящее пособничество. Какие у тебя на это были причины?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — усмехнулся Евдокимов.

— Значит, не скажешь?

— Я уже все объяснил.

— Что ж, я могу тебе сам сказать. Следственный комитет отправил следователя на родину к беглецам, так вот, вчера я получил шифровку… У Прохорова в плохом состоянии мать. Он у нее единственный ребенок. Три месяца назад она написала письмо, что хотела бы повидаться с ним перед смертью. Он к тебе, кстати, тоже обращался с просьбой, чтобы ты его отпустил на несколько дней. Ты даже хлопотал за него перед руководством, но тебе вдруг неожиданно отказали, объяснив, что Прохоров сидит на строгом режиме и склонен к побегу, а таким отпуск не положен… Тогда к тебе подошли и как-то заинтересовали, чтобы ты «не замечал», как роется тоннель. Вот поэтому ты не сразу отправился на поиски, дал беглецам возможность уйти. Меня только интересует, сколько ты взял за то, чтобы закрыть глаза на это дело?

— Что ж, так оно и было, — не стал отпираться начальник колонии. — Вот только поправочка одна имеется, денег с них я не брал. А почему закрыл глаза, так тебе не понять.

— Почему же не понять? Прекрасно понимаю. Когда умирала твоя мать, так тебя тоже не отпустили со службы. Ты этого до сих пор никому не можешь простить. В первую очередь системе, которой служишь.

— А вы хорошо покопали… Знаешь, ты прав. Не думал, что можешь оказаться таким проницательным. При нашей первой встрече ты на меня вообще никакого впечатления не произвел. Так… Еще один проверяющий.

Афанасий раскрыл папку и вытащил из нее несколько листков бумаги.

— Вот это результат моих наблюдений. Твоим делом и делом твоих людей займется прокуратура. Уверяю тебя, она выявит немало служебных нарушений. С ее выводами на продвижение рассчитывать не стоит… самому бы за решетку не угодить!

— Все так, подполковник. Иди, сдавай меня! Раз ты такой умный, наверняка еще и обезопасил себя на случай, если вдруг с тобой случится какая-нибудь неприятность.

— Не без того, полковник, — утвердительно кивнул Покровский. Сложив бумагу пополам, он порвал ее и выбросил в окно. — Это заявление никуда не пойдет. Надеюсь, ты не думаешь, что я испугался?

— С чего вдруг такая щедрость?

— Чисто по-человечески я тебя понимаю, ты не сумел поехать тогда к матери, она умерла на руках у чужих людей, и ты мучаешься все эти годы. Одного не могу понять, почему так рьяно взялся за ловлю беглецов, московской проверки, что ли, испугался? Или думаешь, что они о тебе дурную славу разнесут, как о продажном хозяине?

— Ничего ты, подполковник, не понимаешь. Хочу тебе сказать откровенно, я уже давно ничего не боюсь.

— Вот и я хочу тебе ответить откровенно. Я не могу без твоей сестры. Чем-то она меня зацепила, и серьезно зацепила. У меня есть возможность продлить себе командировку. Поживу некоторое время у нее…

— А дальше что?

— Хочу взять ее с собой.

— Ладно, там видно будет. А сейчас нам нужно ловить беглых. Поехали!

— Поехали… Ответь мне все-таки, почему ты так серьезно за них взялся? Ну, не верю я в твой испуг!

— Не люблю, когда меня обманывают, подполковник. Я действительно хотел закрыть глаза на побег Прохорова. Но он должен был бежать один! Я бы сделал все возможное, чтобы он отошел далеко. И даже скажу тебе более откровенно, бежать он должен был через неделю, во время переезда в другой лагерь… Но он обманул меня и бежал не один, а еще приятелей своих прихватил. Теперь я уже и не верю, что он хотел проститься с матерью… Просто «кукушку захотелось послушать», вот и все! А так мы не договаривались. А теперь поехали, и чем быстрее мы их поймаем, тем будет лучше.

— Ты их не оставишь в живых?

— Честно?

— Хотелось бы.

— Думаю, нет… Чего же я буду подставляться? Они сделали свой выбор.