Японский парфюмер - Инна Бачинская

«History of culture: New York Public Library»[9]. Автор — Майкл Гриффит. Я раскрываю книгу, читаю посвящение: «Моим друзьям — Ли Чену из Нью-Йорка и Саше из Восточной Европы, которые меня понимали». На титуле — портрет автора. Улыбающийся парень лет двадцати пяти, с длинными светлыми волосами, в белой рубашке с распахнутым воротом. Майкл Гриффит.

— Он американец? — спросила я.

— Да. — Он протянул мне свой стакан со светло-коричневой жидкостью. — За Майкла! — Сам выпил из горлышка. Я пригубила.

— Я жил в Нью-Йорке почти полтора года, изучал финансы в Барухе[10], — сказал Ситников. — Практически не вылезал из библиотеки. А Майкл работал там в справочном зале. Это вроде нашего читального. Классный был парень.

— Был?

— Был. Уже нет. Умер в декабре прошлого года.

— Такой молодой… и умер? Почему?

— Точно не знаю, но подозреваю, что от СПИДа. Он был гей. Да нет, со мной все в порядке в этом смысле, — ответил он, заметив мой взгляд. Я вспыхнула.

— Он мучился от болей в спине и сидел на сильных болеутоляющих. Удивительный человек был, совсем не похожий на американца в расхожем о них представлении. Начитанный, ироничный, очень деликатный. Он научил меня… терпимости. Я же их породу за людей не считал, скажи мне, что я буду пить с геем… подох бы раньше! Никогда не забуду… часто вспоминаю… К ним в читальный зал чуть не каждый день ходила бродяжка не бродяжка, неопределенного возраста, в зачуханной одежде, босиком. В Нью-Йорке таких тьма. И никто ее не гнал, вот что удивительно! И не выказывал неудовольствия, не пожимал плечами за ее спиной, не крутил пальцем. Сидела, листала журналы, что-то бормотала. Ну, я однажды и вылез со своими совковыми суждениями — нечего, мол, ей тут делать, рядом с приличными людьми, ей место в психушке. А Майкл мне ответил, что права у нее такие же, как и у остальных, так как они живут, слава богу, в свободной стране. И добавил, что, может быть, библиотека — единственное доступное ей интеллектуальное удовольствие. И все это так мягко, без малейшего упрека или назидания. «Знаешь, Саша, — сказал он мне, — она счастлива здесь!» И я вспомнил чеховского «Черного монаха» и попытался пересказать Майклу на своем убогом английском. О душевнобольном человеке, который стал несчастным, когда излечился от своего безумия. Майкл страшно заинтересовался, записал название… — Ситников помолчал немного и вдруг сказал, уставясь мне в глаза: — Почему они все умирают? Что я, проклятый? Какого черта?

Я промолчала — что ж тут скажешь…

— Давайте за… них! — сказал он.

— Давайте, — вздохнула я.

Он снова приложился к горлышку.

— Александр Павлович! — решилась я. — Я хочу попросить вас…

Ситников посмотрел вопросительно и вполне доброжелательно, и я выложила ему все о Володе Галкине, о том, какой он несчастный, больной и что ему нужно помочь. Увлекшись, я не заметила неприятного выражения, появившегося на лице Ситникова, и вздрогнула, когда он, вскочив с дивана, заорал:

— Ваш Галкин — ничтожество! Слизняк! Я и пальцем не шевельну, чтоб ему помочь! Помогайте сами, вы ведь богатая женщина! А ваш Галкин никогда не отказывался принять деньги у женщин! Так что с этим проблем не будет. Вперед! Но без меня.

Он еще что-то орал, с ненавистью наступая на меня, и это было так страшно, что я рванула к выходу.

Ситников поймал меня за локоть уже у самой двери. Я только пискнула…