Третья карта. Семнадцать мгновений весны - Юлиан Семенов

Квартира гестапо, где жил Мельник, выглядела совершенно иначе, чем апартаменты Бандеры. Здесь, в четырех комнатах, три из которых были смежными, образуя просторную анфиладу («Дом, видно, купеческий, – отметил Штирлиц, – торгаши любят размах и пространство»), постоянно звонили телефоны; отвечали на звонки сотрудники СС, по-немецки отвечали, а возле большого полевого телефона, связанного, вероятно, с армейскими штабами, дежурил молоденький фельдфебель с косыми височками, надушенный, с ниточным бриолиновым пробором в белесых волосах.

Первым, кто приветствовал Штирлица, отделившись от группы офицеров СС, был оберштурмбанфюрер Диц. Вместе с ним и Фохтом Штирлиц работал два месяца назад в Загребе, когда Берлин и Рим – каждый по-своему – привели к власти поглавника усташей Анте Павелича. (Диц и Фохт тогда подставились – каждый по-своему. Они знали, что подставились Штирлицу: по их вине погиб полковник югославского генштаба Косорич, на которого рассчитывали в абвере – он был агентом Канариса. И Диц и Фохт ждали казни, они поначалу были убеждены, что Штирлиц проинформировал, однако после того, как ничего в их жизни не изменилось, каждый из них затаился, ожидая: они были убеждены, что Штирлиц что-то потребует взамен. Но он не требовал. Это именно и пугало.)

– Здравствуйте, мой дорогой Штирлиц, – сказал Диц, сыграв радушие и открытость. – Воле фюрера было угодно, чтобы мы снова встретились в славянском городе.

– Краков ничем не хуже Загреба, – ответил Штирлиц. – Рад видеть вас, дружище.

– Мы ждали вас утром.

– Были другие дела.

– С вами Омельченко?

– Да. Знакомы?

– Встречались. – Лицо Дица приняло обычное добродушное выражение, за которым угадывалось горделивое сознание собственной значимости. – С кем это он? А-а, с летчиками – с подчиненными друга его шефа…

– И все-то вы знаете, Диц, – вздохнул Штирлиц. – Скучно вам жить с этаким-то знанием всего, всех и вся, скучно…

– Пойдемте, я познакомлю вас с руководителем, – предложил Диц, – мы отвели ему самую тихую комнату.

Мельник сидел в кресле возле окна; ноги его были укрыты толстым шотландским пледом; он медленно читал книгу, аккуратно подчеркивая остро отточенным карандашом строчки и абзацы.

– Ишиас, извините, – объяснил он Штирлицу, слабо пожав его руку мягкими, горячими пальцами. – Стоит пять минут постоять на сквозняке – и сразу же выхожу из игры. Обидно, но что поделаешь.

– Зато аппарат работает четко, – заметил Штирлиц. – Выйти из игры – это значит подать в отставку. Просто, видимо, противно сидеть за книгой, когда все готовятся к главному…

– Это не книга, – ответил Мельник. Говорил он, в отличие от Бандеры, певуче, медленно, навязывая собеседнику свою, чуть ленивую, манеру беседы. – Это «Апологетика». Я заново изучаю православное толкование различий между церквами. Православие очень наивно отстаивает свою единственность и истинность. Это будет сложный вопрос на Украине: обращение в католичество тридцати миллионов несчастных…

– Может быть, лучше сделать друзьями католичества православных пастырей? – спросил Штирлиц. – А не обращать насильно тридцать миллионов в чужую веру?

– Нет. Это невозможно, – мягко, но твердо возразил Мельник. – Православие связано с Москвой традициями язычества. Блок с православием всегда ненадежен. И потом оно слишком консервативно.

– Ну, это не самое страшное, – сказал Штирлиц. – Нас должен настораживать радикализм церкви, а уж с консерваторами мы как-нибудь договоримся. Не кажется ли вам, что церковь и на Украине и в России – я имею в виду православие, естественно, – займет позицию нейтралитета, в лучшем случае?

Мельник снисходительно улыбнулся:

– Господин Штирлиц, когда я говорю о ненадежности блока с православием, я имею в виду внутренние расхождения: византийское влияние мешает православию признать святость папы. Православные исступленно ждут второго пришествия, они меньшие прагматики, чем мы, люди Запада. Но что касается внешнего, то есть отношения к освобождению от большевизма, здесь не может быть двух мнений – они все пойдут за фюрером, все как один.

– Я согласен с Мельником, – сказал Диц.

– Ну-ну, – хмыкнул Штирлиц. – Как это говорится у славян: вашими устами пить мед?

– Вашими бы устами да мед пить, – поправил Мельник по-русски. – В этом выражении важна сослагательность, мечтание, предположительность. Они же мечтатели, москали, в этом их трагедия. А наша трагедия в том, что мы, прагматики по своей природе, вынуждены были подчиняться их розовым, безумным мечтаниям.

– По-моему, – не согласился Штирлиц, – главным мечтателем в русской литературе был украинец Гоголь.

– Гоголя нельзя считать украинцем. Он писал по-русски и говорил по-русски. Как это ни горько утверждать, но он похож на тех нынешних украинцев, которые продались Москве.

В дверь постучали, заглянул один из офицеров СС, пригласил Дица к телефону.

– Как вы относитесь к Бандере? – неожиданно спросил Штирлиц и понял, что он хорошо спросил, потому что Мельник такого открытого вопроса не ждал.

– Он бандит, он банки грабил, неуч – только о себе думает, – ответил Мельник.

– Ваш ответ предполагает дополнение: «О нации, обо всех, думаю один я, Андрей Мельник». Нет?

– Нет. О нации думает много людей. О моей нации более всех скорбит наш духовный пастырь Шептицкий, которому это делать труднее, чем мне, оттого что живет он в большевистском Львове, а не в Кракове.