Бес в ребро - Марина Серова

Ночь прошла спокойно. Это была наша последняя ночь — без объятий, без слез и без признаний. Ночь перед битвой. Мы спали, не просыпаясь и не видя снов.

И вот настало это решающее утро. Овалов держался безупречно. Мы позавтракали в ресторане, погрузили в машину багаж и поехали в аэропорт. Овалов сел на заднее сиденье, чтобы снаружи не могли слишком тщательно рассмотреть его лицо.

Мы почти не разговаривали. Я размышляла о том, что ждет нас в аэропорту. Наверняка Овалова, то есть пастора, кто-то будет провожать. Может быть, только издали, но все равно — провожать будут. Невозможно было предугадать, что произойдет, когда Овалов появится в аэропорту. Поэтому я решилась сопровождать его, хотя мое присутствие выдавало его с головой. Но я рассчитывала на эффект внезапности, последующее замешательство врага и на свое тренированное тело.

Если бы я отпустила Овалова в аэропорт одного и там произошло что-то непредвиденное — он не выкарабкался бы. Ему и так везло слишком долго. Что поделаешь, приходилось теперь идти на риск.

Утро выдалось солнечное и безветренное — идеальное утро для полетов и прицельной стрельбы. В синем небе, застыв, висели два неподвижных белых облачка. Зеленые тополя вдоль улиц отбрасывали на сверкающую мостовую длинные параллельные тени. Овалов равнодушно посматривал по сторонам и молчал. Что значил сейчас для него родной город, что значила для него я — понять по бесстрастному, взятому напрокат лицу было совершенно невозможно. Я даже не была уверена, есть ли там, за дважды фальшивой личиной, сам Овалов? Может быть, я везу сейчас лишь призрак, принявший на время облик Овалова и без сожаления расставшийся с ним, когда запахло жареным?

Увы, он был великим обманщиком, и только таким его и следовало принимать.

Мы подъехали к зданию аэровокзала за пять минут до окончания регистрации. Над летным полем стояла непривычная тишина — всевозможные кризисы здорово подорвали страсть людей к полетам. Я остановила машину напротив входа и внимательно осмотрела площадь перед аэровокзалом.

Она была почти пуста, и людей Ивана Иваныча я угадала сразу. Что-то было особенное в их глазах, повадке и фигурах, что сразу выделяло их среди остальных людей. Их было двое. Они стояли возле серой «Лады», не разговаривая друг с другом и чересчур пристально поглядывая по сторонам.

Овалов зашевелился, собираясь выйти из машины.

— Подожди! — негромко сказала я.

Один из наблюдателей, худощавый брюнет с короткими бакенбардами на смуглой острой физиономии, явно насторожился, заметив наш «Фольксваген». Он что-то коротко сказал напарнику и быстрым шагом направился в нашу сторону. Он приближался, и на его лице все яснее проступало выражение озабоченности и тревоги.

— Сиди, — сказала я Овалову. — А как только я скажу — мигом хватай из багажника чемодан и жми прямиком на посадку. Ни на кого и ни на что не реагируй. Этих я беру на себя.

— Понял, — послушно откликнулся Овалов.

Брюнет подошел к машине и, наклонившись к моему окошку, попытался заглянуть внутрь. Несомненно, ему хотелось как следует рассмотреть моего спутника.

Как бы ненароком я выставила в окошко руку и, лишь только лицо с бакенбардами приблизились ко мне, молниеносно уцепилась за галстук, охватывающий шею брюнета, и, вложив в рывок всю свою силу, дернула его на себя. Переносица брюнета с леденящим хрустом врезалась в металлическую рамку дверцы, и он немедленно отключился. Колени его подогнулись, и он рухнул под колеса «Фольксвагена». Из рассеченной переносицы брызнула кровь.

— Пошел! — сдавленно крикнула я.