Руссо туристо, облико морале - Елена Логунова

– А давайте выпьем за знакомство! – откровенно веселясь, предложил Зяма, потрясающе охотно откликающийся на Кузю. – Вы, Катенька, что будете?

– «Катенька» будет мартини с грейпфрутовым соком, – подсказал капитан Кулебякин, гипнотизируя беспамятную возлюбленную пристальным взглядом.

– Никогда не пробовала, – кокетливо сказала Инка-Катеринка. – Ну давайте!

– Ольга Семеновна! – по-свойски покликал трактирщицу хмельной и веселый Зяма. – Битте, нам четыре пива и три мартини с соком. Даня, переведи!

Даня-Денис перевел, и австрийская двойняшка Зяминой училки выдала нам заказанные напитки. Мы выпили за встречу, повторили за знакомство и тут же начали крепить новую дружбу более серьезными спиртными напитками.

Атмосфера в заведении все больше приближалась к идеалу, о котором грезил Зяма. Даже примороженная трактирщица оттаяла, разрумянилась и все чаще улыбалась, очевидно, радуясь быстро растущей выручке. Свободный художник-олигарх Кузьма Казимиров исправно заказывал выпивку для всех, и Инкины красавцы от него не отставали, тоже раскошеливались. От спиртного никто не отказывался, даже я изменила своим принципам и без долгих уговоров перешла с мартини на шнапс, в связи с чем дальнейшее веселье воспринимала все менее отчетливо.

Помню, опустошив первый пятилитровый бочоночек пива, Зяма с Муней пошли искать туалет, на обратном пути нашли в темном углу исправный музыкальный автомат, и после этого трактир окончательно потерял всякое сходство с тихой классной комнатой.

Денис Кулебякин без устали кружил хмельную Кузнецову в вихре вальса. Мы с Маней, Муней и Моникой весело играли в «ручеек». Наш великий дизайнер вновь почувствовал позывы к творчеству и на смеси русского и английского уговорил-таки трактирщицу привнести в безликий интерьер заведения характерные элементы средневекового постоялого двора. С таковой целью были принесены и зажжены стеариновые свечи, а электрические лампы, наоборот, выключены. После этого плясать и играть в подвижные игры стало гораздо труднее, но зато намного интереснее, потому что принять участие в процессе так и норовили столы и табуретки, выпрыгивающие под ноги в самый неожиданный момент.

В какой-то момент мечущиеся в дыму фигуры участников стихийного праздника стали удваиваться и даже утраиваться в моих глазах. Это сподвигло меня провозгласить тост за зримые успехи австрийских ученых в области человеческого клонирования, однако выяснилось, что к нашей двуединой компании просто-напросто незаметно прибились какие-то новые люди. Это, впрочем, не помешало присутствующим выпить и за клонирование тоже, но потом мой любимый Куземир увлек меня на свежий воздух, с несрываемым одобрением приговаривая:

– Ну и напилась же ты, Трошкина, приятно посмотреть!

С выбором места, куда ему наиболее приятно посмотреть, он не затруднился и принялся расстегивать пуговки моей курточки, но вдумчивому созерцанию помешал капитан Кулебякин, в австрийском миру – Фигасов. Он вышел выполнить упражнения дыхательной гимнастики без партнерши и беззастенчиво разбил нашу пару, прицепившись ко мне с вопросом:

– Ты скажи лучше, что делать, чтоб к Инке память вернулась?

Пока я думала над ответом, Зяма пытался уверить капитана, что будет совсем неплохо, если его сестрица кое-что забудет навсегда. Ну, например, их с Денисом периодические ссоры и свое недовольство его работой в милиции. Эти аргументы в пользу Инкиного беспамятства Кулебякина не успокоили. И мне тоже нечем было его порадовать – я просто не знала, как вернуть Кузнецовой бесценные воспоминания тридцати минувших лет.

– Как это так – не знаешь? Ты должна знать! – с пьяной настойчивостью пытал меня Денис. – Ты из нас троих в психиатрии больше всех сечешь!

Будь я трезвой, я напомнила бы ему, что никогда не была специалистом-душеведом, хотя в бытность свою инструктором по лечебной физкультуре в краевом наркодиспансере действительно имела сомнительное удовольствие наблюдать психиатрию в действии с довольно короткого расстояния. Но пьяную меня вдруг неудержимо потянуло давать советы и врачебные рекомендации. Я приложила палец к губам, внушительно шикнула, загадочно икнула и сказала:

– Тс-с! Только ни-ко-му! С-строго между нами!

Между нами попытался вклиниться Зяма, не потерявший интереса к созерцанию и осязанию моей обнаженной натуры, но заинтригованный таинственным предисловием Денис его безжалостно прогнал. Зяма обиделся и ушел в кабак, а я значительно сказала:

– С клином что делают?

– Стреляют? – предположил Кулебякин.

Он цапнул на поясе несуществующую кобуру и запрокинул голову в небо, высматривая приговоренный к расстрелу гусиный клин.

– Не-ет! – Я размашисто, как метроном, покачала пальцем. – Клин выбивают другим клином! Соответственно с шоком делают – что?

У Дениса версий не было, и тогда я сама сказала:

– Шок выбивают другим шоком! – И затем развила стройную теорию, до которой вряд ли додумалась бы на трезвую голову. – Смотри, у Кузнецовой что-то случилось с головой…

– У нее на макушке здоровенная шишка, я нащупал ее, когда мы танцевали, – сообщил капитан.

Оставив в стороне несвоевременный вопрос, как называется танец, оригинальным па которого является ощупывание черепной коробки партнерши, я вскричала:

– О! Ты понимаешь, что это значит? Инке крепко дали по башке! Наверное, именно от этого удара все воспоминания в ее голове спрессовались в плотный брикет. А поскольку это были воспоминания за целых тридцать лет, то кирпичик получился тяжеленький! Поэтому он и канул глубоко в подсознание.

– И что же теперь делать? – спросил капитан, выслушав меня с уважительным вниманием.

– Ждать, пока он всплывет.

– Это кирпич-то всплывет?

Я подумала и выдала:

– Тогда не ждать, а как-то так энергично всколыхнуть Кузнецову с ее подсознанием, чтобы брикетированные воспоминания раскрошились, растворились и обратно в мозги замешались. Знаешь, как смешивается замороженный пломбир с соком в миксере.

– Всколыхнуть, говоришь? Ладно, всколыхнем, – решительно кивнул Денис.

Мы вернулись в изрядно задымленный трактир, «для сугрева» накатили еще по стаканчику, и что было дальше – я, извините, не помню.