Священный Грааль отступников - Лариса Капелле

Но Криса было уже не остановить.

– В таком случае получается, церковные каноны – идеально правильные и никаких противоречий в них не наблюдается.

Кася хмыкнула, вспомнив свое первое посещение урока закона божьего или катехизиса в одной из частных католических школ, в которую ее занесло в возрасте двенадцати лет. Уроки эти обязательными не были, но Касина лучшая подружка Жюстина не пропускала ни одного и уговорила Касю попробовать. Это было ее первое знакомство с церковной догмой. Конечно, она и раньше читала популярное изложение Библии. Однако никакой разницы между библейскими историями и, например, греческими и египетскими мифами она не видела и поразилась, что кто-то может вполне серьезно рассказывать о Ноевом ковчеге как о реально случившейся истории. Никогда не лезшая за словом в карман, Кася заявила, что, конечно, если пальма первенства и принадлежит Богу, создавшему мир за семь дней, то второе место можно присудить Ною, ухитрившемуся засунуть в свое суденышко пару миллионов известных науке животных. А если учитывать, что каждой твари было по паре, то можно представить себе этакий небольшой плавающий континент. Учительница катехизиса, мадам Бертран, на замечание Каси отреагировала спокойно, пояснила, что все нужно понимать в смысле символическом, а не прямом и так далее и тому подобное. Но в перерыве подозвала к себе девочку и вежливо дала понять, что уроки закона божьего совершенно не нуждаются в ее, Касином, присутствии. Кася намек поняла, и на этом ее знакомство с катехизисом закончилось.

Крис ее хмыканье понял правильно:

– То есть в истинности традиционных канонов ты, как и я, сомневаешься.

– Вся проблема в том, что я сомневаюсь в истинности любых канонов, а не только официальных, – честно призналась в собственном скептицизме Кася.

– Хорошо, вернемся к нашей ереси. Вообще-то само слово «ересь» происходит от греческого слова «эресис», что обозначает просто-напросто выбор. И еретиками были обычные верующие, ищущие правду в расхожих, не всегда правдоподобных истинах, которые предлагалось заучивать наизусть и глупых вопросов не задавать. Ты думаешь, средневековый человек был глупее нас и сомнения ему в голову не приходили? У него был собственный жизненный опыт, в который традиционные догмы вписывались не всегда.

– Честно говоря, – с некоторым сарказмом заметила Кася, – скорее всего, верующие в основной своей массе таких глубоких вопросов не задавали. Они просто считали себя принадлежавшими к обеим церквям, полагая, что две с большей вероятностью спасут душу, нежели одна. Мне как-то трудно представить ремесленников, мелких лавочников и крестьян, погруженных в метафизику и без передышки ищущих ответы на экзистенциальные вопросы бытия.

– А мне кажется истинной точка зрения катаров. По их мнению, ортодоксальное христианство извратило в собственных интересах подлинное учение, сделав из Христа Сына Божьего во плоти. И, соответственно, сделало церковь наместницей божьей, призванной управлять миром. Ты думаешь, все были с этим согласны? Учитывая, кроме того, крайнее невежество, сребролюбие и прочие пороки священников и монахов…

– Вряд ли, – дала уговорить себя Кася, ожидая продолжения.

– Обратись к началу христианства, к тому знаменитому Никейскому собору, созванному императором Константином в 325 году.

Кася наморщила лоб, пытаясь вспомнить, что такого особенного произошло на этом самом соборе, но ничего путного в голову ей не пришло. Заметив ее потуги, Ланг пустился в объяснения.

– Тогда мне придется рассказать тебе, что привело к созыву этого собора. Идея единобожия давно привлекала Константина. Правда, в это время в Риме параллельно развивались две монотеистические религии: всем известное христианство и прочно забытый митраизм. Однако вначале император пытался обратиться к митраизму. Но жрецы отказали Константину в посвящение в мистерию Митры, так как грех братоубийства не мог быть искуплен. Тогда Константин обратился к менее щепетильным христианам. Однако христианство в ту эпоху было разрозненным, каждый проповедовал свою истину и был абсолютно не согласен с соседом. Вот в голову Константина и пришла эта гениальная идея: объединить христиан единой теорией, иначе бардака было бы не избежать.

– То есть если бы жрецы Митры были меньшими чистоплюями, Европа была бы митраистской? – хмыкнула Кася.

– Что-то в этом роде, но я, как профессиональный историк, к любым попыткам альтернативной истории отношусь скептически. Предпочитаю разбираться с тем, что и как произошло, вместо того, чтобы строить всяческие предположения. К тому же подобные теории обладают тем же запасом прочности, что и замки из песка.

– Это я уже слышала, – пробормотала Кася, – ну, что с этим собором?

– Константин решил собрать всех известных христианских епископов в 325 году. Собор в этом отношении удался: на него приехало около двух тысяч сорока восьми епископов, однако в результате последовать за выработанной помощниками Константина теорией о божественном происхождении Иисуса Христа, непорочном зачатии и идеей Святой Троицы согласились только две-три сотни. Остальные разъехались, возмущенные подобной идеологической эквилибристикой. Но Константина это не смутило. Иисус обязан был стать Сыном Божиим, на кону стояла идея божественного происхождения императорской власти, а следовательно – устойчивость империи и его собственной власти. И потом еще долго-долго значительная часть христиан не соглашалась с идеей богочеловека Христа.

– Поэтому ты считаешь, что точка зрения катаров более верная. Христос никогда не был человеком и поэтому не мог быть распят.

– А ты как думаешь? Да и не забывай слова Шекспира: «Еретик – не тот, кто горит на костре, а тот, кто зажигает костер!..»

Час от часу для Каси был не легче. Сначала Вензалинов, теперь Крис. Не день, а курс истории религий. Она вышла из лагеря, достала мобильник, набрала в поисковике митраизм, прочитала внимательно, потом так же быстро пробежала глазами историю Константина и Никейского собора. Крис был прав. Мессия Иисус, скорее всего, был сыном Иосифа и Марии и наследником Давида, а значит – царем Израиля. Более позднее изобретение Константина устраивало в первую очередь самого Константина и больше напоминало историю другого сына божьего – Митры. Учитывая, что Константину отказали в посвящении Митры, то он, как Ленин, пошел другим путем и изобрел собственного Митру. Действительно, история Христа подозрительно напоминала историю Митры. Рождение от девственницы, поклонение волхвов, их подарки: золото, мирра и ладан, создание святого причастия, проповедь, чудеса, смерть и воскрешение, и, наконец, второе пришествие и конец света – все это было заимствовано у митраистов. «За плагиат в то время наказаний не предусматривалось, да и как накажешь императора», – покачала головой Кася. Потом митраизм и христианство боролись за первенство еще в течение двух столетий, пока императрица Феодора в 548 году не наложила окончательно запрет на последователей Митры. В благодарность христиане сделали Феодору святой.

Честно говоря, версия Константина Касе нравилась гораздо больше. Конечно, этот император был в общем и целом человеком малосимпатичным, но, в конце концов, к этому его положение обязывало. А идея был гениальной. В самом деле, он в какой-то степени сумел подхватить и развить угасавшее в то время пламя митраизма, дать надежду и оправдание такой нелегкой земной жизни. Катары были, конечно, гораздо симпатичнее римской курии, но осуждение всего земного ей не нравилось.