Чумовой рейс - Григорий Славин

После прыжка в воду от пары кроссовок осталась лишь одна, правая. Сбив ее рукой с ноги, Кира побежала в ночь с такой скоростью, с какой не передвигалась никогда в жизни.

Будь проклят день минувший.

Она бежала, пока не задохнулась. В голове была путаница, она не понимала, где находится. Фонари горели везде одинаково ярко. И она бросилась туда, где свет был приглушен, – на корму.

Где же она?

Ежась от холода, Кира присела на какой-то выступ неподалеку от кормы. Через минуту, осмотревшись, она узнала место, где они с Жидковым, только-только взойдя на судно, пили шампанское. Вот здесь они стояли, и отсюда был виден весь корабль. Но сидеть здесь бесконечно нельзя. Едва она вошла в узкий, открытый по бокам и покрытый крышей коридор, перед ней возникла высокая дверь с иконой. Это была та самая часовенка, о которой говорил Жидков в поезде. «У меня на судне, Кирочка, есть даже храм…»

Смахнув слезы, Кира только сейчас поняла, что вела себя странно. Самое безопасное место на корабле было рядом с Гришей и его друзьями-лжецами. А сейчас она находится вдалеке от них, и еще неизвестно, чем этот марш-бросок закончится. Она снова опустилась на пол и беззвучно завыла. Как собака, у которой умер хозяин. Безнадежно и протяжно.

Наплакавшись всласть, уже трижды перечеркнув всю прошедшую жизнь, она успокоилась и дала себе отчет в том, что потеряла все, чего добивалась, идя дорогой разочарований и потерь. Все, даже кроссовки и мужа. Глядя на сырую дверь часовни, вспомнила слова батюшки, когда после очередного расставания с Гришей ходила в церковь. «Человек пришел в этот мир нагим, нагим из него и уйдет». Как правильно: она боса, полураздета – в общем, пора.

Поднявшись, она решительно направилась к двери с иконой. Где батюшка служит, там он и спит, видимо. Быть того не может, чтобы он на ночь запирал часовню и уходил в свой «сьют». Скорее всего, эта дверь ведет и к алтарю, и к спальне одновременно. Закусив губу, Кира уже решила вернуться, но ледяная сталь палубы в очередной раз так обожгла ноги, что она немедленно подняла руку и постучала.

Ответа не последовало.

Обозлившись, что теперь ей закрыта дорога даже в церковь, Кира подняла кулак и стала барабанить без остановки. «Или разобью руку, – думала она, – или у меня случится сотрясение, или мне откроют дверь. Всегда, во все времена, люди шли в храм, чтобы уберечь себя от напасти, почему же именно сегодня должно быть по-другому?!»

– Господи… – услышала она в полуметре от себя через дверь. – Направь раба божьего на путь истинный, образумь и направь его отсюда подальше.

– Я не раб, – заныла Кира, стоя на одной ноге, как цапля, и подергиваясь от холода. – Я раба…

– Господи, направь рабу божью…

– Батюшка, – решительно предупредила она, мысленно держа пистолет у виска проповедника, – лучше откройте. Иначе завтра, во время молебна, я приду во двор и буду рассказывать всем, как вы отвернулись от моей беды и выставили меня, страждущую, из храма.

Через десять секунд дверь открылась. Священник, по всей видимости, человеком был правильным, потому как для того, чтобы послать разбудивших его рабов подальше, облачился в рясу и не забыл надеть крест. Подняв взгляд повыше, Кира увидела узкое, обрамленное длинной, но весьма непышной бородой лицо.

– Что привело тебя в храм? – На нее смотрели красные от недосыпа глаза, а голос напоминал скрежет ржавых отворяемых ворот.

На темени двухметрового батюшки светилась, напоминая нимб, освобожденная от волос площадка, а те, что были по бокам, торчали в стороны, как у Бармалея.

– Беда, батюшка, – призналась Кира, показывая взглядом, что стоит босиком на железе. – Клянусь, замолю все грехи, но не отправляйте меня подальше. Я и так далеко от дома, а беда меня гонит еще… – Кира стала вспоминать слова, которые, по ее разумению, должны дойти до священника быстрее, чем другие. – Еще далече… Зело знобит паче, аки собаку. Это… По-над городом тьма непроглядная, присно и во веки веков…