Хризантема императрицы - Екатерина Лесина

Волосы приподняли, собрали в пучок, потянули, заставляя запрокинуть голову. Небольно, скорее странно. Она – пластилиновая кукла. А пластилин кричать не может. Он вообще ничего-то не может.

– Потому что с теми, кто гуляет по ночам, случаются неприятности, – продолжали нашептывать на ухо. Леночка закрыла глаза.

Кукла. Она – кукла. Пластилиновая. Ненастоящая. И все, что вокруг, тоже не настоящее. Особенно шепчущий человек... ненастоящий-ненастоящий-ненастоящий.

Вот ее разворачивают, вот толкают в спину, вот она катится по ступенькам, пытаясь сжаться комком, чтобы не так больно, а где-то вверху хлопает дверь.

И входная тоже. И свет загорается.

– Лена? Господи, Лена... давай, вставай. Хотя нет, лучше сиди. Где больно? Руки? Покажи мне руки. Так не болит? А вот так? А дышать? Стой, не дергайся, все хорошо, я с тобой. Ну тебя ни на минуту одну оставить нельзя. Упала? Ноги... вот, вытягивай ноги. Да, солнышко, красивые, и главное, что целые. Подняться можешь?

Герман вернулся. Леночка отметила этот факт наряду с другими – с мокрыми следами на ковре – ее собственными и одинокими. И с тем, что лампочка горела очень даже ярко, заливая подъезд теплым электрическим светом. И что человек-тень исчез. А может, его вообще не было? Это ее воображение, больное-больное воображение.

– Я сошла с ума, – сказала она Герману, послушно обнимая его за шею. Она бы и поднявшись не отпустила, но это было совсем неприлично, а сейчас отчего-то особенно важно, прямо-таки жизненно необходимо стало соблюдение приличий. И оттолкнув Германа, Леночка вцепилась в перила. – Я совсем-совсем сошла с ума. И с лестницы упала. Меня столкнули, но, наверное, я только решила, что меня столкнули, а сама – упала.

– Кто столкнул? – Герман подобрал сумочку, повесил ее на плечо, и это было смешно. Он большой, а сумочка маленькая. Желтенькая. С черным замочком.

– Тихо, солнышко. Все уже хорошо. Сейчас домой и в душ, ты вся мокрая. Коленку разодрала. Кто тебя столкнул?

– Не знаю. Наверное, никто. Наверное, мне показалось. Я зашла, а тут темно, и он сзади. Сказал, что если гулять по ночам, случится неприятность. А потом столкнул. Больно, – она вытянула ладони. Грязные. И ободранные.

Герман осторожно потрогал ладони, потом зачем-то коснулся шеи, хмыкнул как-то не по-доброму и, обняв Леночку за талию – неприлично же! – потащил вверх. Шел он быстро, Леночка едва-едва поспевала, перескакивая через ступеньку. Упасть она не боялась – Герман крепко держал – но продолжала думать о приличиях и грязных ладонях.

– Ключи в сумочке? – поинтересовался он, остановившись перед дверью. – Найти сумеешь?

Леночка не сумела, она не помнила, где ключи и есть ли они вообще, а кармашков в сумочке было много. И всякой всячины в кармашках тоже. В конце концов, Герман не выдержал, отобрал и, перевернув сумочку, тряхнул над ковриком – покатилась помада, шлепнулась пудреница, бесшумно выпал клубок колготок и белый пакетик с прокладкой, зазвенели ключи.

Впихнув ее в коридор, Герман велел:

– Раздевайся и под горячий душ. Немедленно.

Леночка кивнула. Леночка послушно выполнила сказанное и даже не обратила внимания на букет желтых хризантем, появившийся в гостиной. Впрочем, внимание обратил Герман, и на цветы, и на записку: «Когда отцветают орхидеи, приходит время хризантем».

Ни первое, ни второе ему очень не понравилось, а в сочетании с тонким порезом, замеченным на Леночкиной шее, положение становилось и вовсе критическим. Поэтому решение, принятое Германом, хоть и не слишком его радовало, но было оптимально с точки зрения безопасности.

К счастью сама Леночка не возражала, да и Императрица согласилась подозрительно легко.

* * *

Леночка проснулась, когда дождь закончился. Наступившая тишина была непривычна и пугающа, как и само это место. Почему она здесь? Как попала?

Ах да, Герман сказал, что у себя ей не безопасно, а у Дарьи Вацлавовны большая квартира. Дарья Вацлавовна будет рада гостям.

Сквозь неплотно сомкнутые шторы проникал свет. Утренний, зябкий и зыбкий, он растекался по паркету, и по пушистому ковру, по Леночкиным тапочкам с розовой опушкой, по узорчатому, лилово-серебристому покрывалу и подушке тоже. Тускло поблескивали стекла очков, забытых на прикроватной тумбочке, широко зевал безымянный африканский бог, выглядевший уже не страшным и загадочным, а скорее сонным, заснула в полете хрустальная балерина и только ночник под лилово-серебристым, в цвет покрывала, абажуром, горел по-прежнему ровно, спокойно и мягко.

Леночка села в кровати, поежилась – в комнате все ж таки было немного прохладно, – нащупала тапочки. Вышла она на цыпочках, осторожно открыла дверь и направилась к туалету, расположенному как назло в другом конце коридора.

Потом захотелось пить... а потом Леночка столкнулась с Германом.

– Не спится? – спросил он. И глянул так, что Леночке моментально стало неудобно за то, что действительно не спится и своими предрассветными хождениями она нарушает покой чужой квартиры.

– И-извините.

Герман махнул рукой, зевнул, широко и сладко, как давешний африканский божок, и задал следующий вопрос:

– Кошмары?

Леночка мотнула головой. Нет, кошмары ей не снились, да и вообще она редко видела сны, и еще реже помнила их содержание, ей гораздо привычнее было послевкусие ощущений, остававшихся после пробуждения и порой задерживавшихся на день, а то и дольше. Иногда оно было радостным и светлым, рождавшим беспричинные улыбки и любовь ко всем, а иногда, напротив, – мрачным, тревожным, упреждающим. Но сегодня снов не было, а значит, и послевкусия.

– Ты как вообще? Нормально? Помнишь, что было?

– Помню, – вздохнула Леночка. Была сначала одна отвратительная истерика, потом другая, а под конец – падение с лестницы. – Извини, я... я обычно так не делаю. Ну то есть со мной обычно такого не случается. Чтобы слезы и вообще. Я в обморок упала, да? И потом наговорила всякого. Ты не думай, я на самом деле не сумасшедшая, я...

Герман молча протянул руку, отбросил мятые и спутанные пряди, провел пальцами по шее. Это было так неожиданно, что Леночка застыла. Она снова, как и в тот раз, на лестнице, потеряла способность двигаться.

Да что он себе позволяет? Она – не такая! Она – приличная девушка... ненормальная немного, но приличная.

– Это у тебя откуда? – поинтересовался Герман. – Вот тут, на шее. Неужели не чувствуешь?

– Нет, – шепотом ответила Леночка. Она, конечно, чувствовала, но догадывалась, что это – не совсем то, о чем говорит Герман.

– Вот здесь, – он снова коснулся шеи. Потрогала и Леночка. Подушечки пальцев царапнуло что-то жесткое, тонкое, как... как ссадина? И где она только успела?

– Свежий порез. А ступеньки пусть и острые, но не до такой степени, значит, тебе не привиделось. Тебя действительно пытались убить или, что вероятнее, напугать.