Кинжал в постели - Галина Владимировна Романова

Тьфу! Противно! С каких это пор полковник стал таким осторожным? О людском мнении печется, не в политику ли решил податься?

«Я не призываю, конечно, извиняться перед каждой уркой, – скрипнул зубами вдруг полковник и отвернулся от него к окну. – Но мы должны, мать их, быть толерантны…»

Давят, сверху давят, понял тогда Воскобойников и тут же полковника извинил. Но вот извинять Боголюбова, лишившего несколько лет назад человека жизни, он не собирался. И уж тем более перед ним извиняться! Еще чего!

– Послушай, Боголюбов, – окликнул его Олег, когда тот двинулся к двери. – Сам-то что думаешь? Кто ее мог убить?!

– Не знаю, – пожал тот плечами. – Ничто в нашем разговоре не указывало на то, что она кого-то боится. Что ей кто-то угрожает. Жанна всегда была довольно миролюбивым человеком. Авантюры любила, этого не отнять. Но конфликтовала редко. Какой стала теперь, не могу знать. Всего доброго…

Боголюбов вышел на улицу и только там, вдохнув ледяного сырого воздуха, почувствовал, как устал и перетрусил за эти два дня. Он не хотел, не мог туда снова вернуться! Он почувствовал вкус жизни! Он снова ее полюбил. И он смог вдруг возжелать женщину. Другую после жены.

– Я на свободе, детка, – позвонил он, шагая к автобусной остановке. – Ты как там?

– Я…

Мари не нашлась с ответом, и он тут же запаниковал. А что, если он не прощен после таких откровений? Что, если она за эти два дня нашла ему замену?!

– Ладно, понял, – скрипнул он зубами.

И уже намеревался отключиться, как она отчетливо всхлипнула. А потом и проговорила с надеждой:

– Правда? Ты вышел? Ты вот прям сейчас на улице?!

– Да. Более того, стою на остановке, чтобы ехать к тебе. – В сердце сладко заныло. И он спросил: – Ты ждала меня?

– Да, очень ждала и надеялась, Сережа. Надеялась, что все будет хорошо. Я даже… Даже этой овце позвонила и обругала ее, – призналась Мари виноватым голосом.

– Какой овце? – Он нахмурился.

– Алике! Я вдруг подумала, что за твоим арестом стоит она. Что это она подстроила. И наговорила ей всякого. И про тебя, и про Алексея. Что это типа она… того… Виновата! – Мари снова всхлипнула. – Потом хотела извиниться, звоню, звоню, а она трубку не берет.

– Давно звонила?

Боголюбов тяжело вздохнул. Что с ними поделаешь? Одно слово, бабы!

– Два дня звонила.

– Как два дня? Не понял!

Там, где сладко ныло внутри, вдруг кольнуло раз, другой и понеслось частить болезненными ударами.

– Я позвонила первый раз в тот день, когда тебя забрали. Ты же позвонил мне из отдела, предупредил. Помнишь?

Ну да, он звонил Мари. Хотя и не был уверен, что ей так уж необходим звонок от него. Она и выслушала его тогда безучастно. А потом вдруг начала Алику обижать. Зачем?! Ох, бабы, бабы.

– Я сначала не въехала, если честно. Потом мне следователь позвонил. Спрашивал про тебя, узнавал про это, как его… Алиби, вот! – лепетала она срывающимся на плач голосом. – А я после подумала, подумала, поняла все. И вдруг решила, что это она виновата. И позвонила ей.

– А откуда у тебя ее номер?

– Так домашний я знала. Лесик мне его говорил. Я его наизусть помнила, – похвасталась она.

– Ты на домашний ей звонила?

– Да. А на какой же еще! – фыркнула она с легким возмущением. – Мобильный мне ее неизвестен. Да и не нужен!

– Погоди…

Боголюбов прислонился к павильону остановки, сунул руку под куртку к сердцу, ныло нестерпимо. И ныло не от физического недуга, а от недоброго предчувствия. Ко всему прочему он вдруг начал отчаянно мерзнуть. Хотелось в тепло, под горячую воду, кружку огненного сладкого чая, пусть даже с крекерами Мари, напоминающими по вкусу жеваную бумагу.

– Ты все время звонила ей на домашний?

– Да.

– Последние два дня?

– Да.

– И она не отвечала?

– Так точно, гражданин начальник, – ядовитым голосом ответила Мари. – Что это ты после ментуры остановиться никак не можешь? Меня теперь решил допрашивать? Не отвечала она мне!

Боголюбов глянул на подкативший автобус и отвернулся от приветливо распахнувшихся дверей. Видит бог, он бы с радостью присел теперь возле окошка и просидел бы полчаса в тепле, пока автобус вез его к Мари. Но…

Но тревога за Алику разрасталась. Что-то было не так в ее молчании. Что-то нехорошее и зловещее виделось ему в том, что она ни разу не позвонила Воскобойникову и не узнала о судьбе своего товарища. Она хоть и грозила Сергею, что помогать не станет, но он в это не верил. И даже был практически уверен, что она станет снова за него хлопотать. А она не хлопотала. И не звонила. И возле отдела полиции его не встретила. И два дня на телефон не отвечала.

– Это плохо, Мари, – выдохнул он в трубку. – Что-то не так.

– Что ты имеешь в виду?

– С ней что-то случилось, – облек он наконец в слова свое беспокойство.

– Она могла уехать, – предположила Мари.

– Нет. Ей некуда ехать. Она одержима идеей найти убийцу Алексея. – И он повторил с еще большей убежденностью: – Ей некуда и незачем ехать.

– Она могла отключить телефон, – резонно заметила Мари и добавила со вздохом: – Чтобы ее никто не беспокоил больше. Например, я.

– Могла отключить телефон, – ухватился за эту спасительную мысль Боголюбов. – В этом тогда надо убедиться.

– То есть? Что ты хочешь сказать? – И она затянула с обидой: – Ты хочешь сказать, что не поедешь ко мне? Что сначала поедешь к этой овце?!

– Мари! – прикрикнул на нее Боголюбов. – Прекрати обзываться.

– Прости, – буркнула Мари. – Но ты же ко мне собирался.

– И до тебя доеду. Все, давай, пока. И это, Мари…

Тут он подумал, не будет ли наглостью попросить ее приготовить что-нибудь съедобное? Не вязкую некрасивую кашу, пристывающую к ложке и нёбу. Не бутерброды с твердым обезжиренным сыром и листочком салата. А нормальный кусок мяса, лучше два! Или гору картошки с тушенкой. С хрустящими солеными огурчиками. М-мм, вкуснотища! Память тут же услужливо подсунула ему эпизод их последнего расставания, когда он назвался убийцей и признался, что явился к ней изначально по спецзаданию Алики Верещагиной. Скромность возобладала, и Боголюбов промолчал. Но Мари вдруг сама предложила похлопотать с ужином.

– Ты ведь недолго там, правда?

– Надеюсь. А что, прямо сама станешь готовить? – усомнился Сергей.

– Да ладно тебе! – фыркнула она и рассмеялась, от печали и слез в ее голосе и следа не осталось, воистину человечек беззаботный. – Ты не можешь есть то, что я готовлю. И я тебя понимаю! Лесика тоже воротило, между прочим. В ресторане закажу. В течение часа доставят. Жду, милый! Приедешь и все, все, все мне расскажешь! Ага?