Добрый ангел смерти - Андрей Курков

Мы с Петром остались вдвоем. Оба молчали. У меня не было желания заговаривать с ним первым, и, видимо, это отсутствие желания было обоюдным.

Петр закурил свою трубку.

— Щэ далэко? — неожиданно спросил он.

— Не знаю. Вы-то сами откуда шли?

— Вид Форту-Шевченко.

— А сколько до него?

— Дэсь дви добы.

— Два дня, что ли? Петр кивнул.

— Ну так место ведь как раз у Форта-Шевченко, — сказал я. — «В трех саженях от старого колодца в сторону моря».

— Цэ я вжэ чув. Алэ ж нэма там ниякого старого колодязя…

— Раньше ведь был. Надо искать.

— Ось и будэш шукаты.

Я посмотрел Петру в глаза. «Зря я его развязал, — подумал. — Добром этот „джоинт вентчер“ не кончится».

Вскоре вернулись Галя и Гуля, каждая принесла по охапке скудного пустынного хвороста. Разожгли костер, поставили над ним треногу с котелком.

Женщины хозяйничали молча, но сообща, и я этому очень удивился. Заметил я и пару косых взглядов Петра, брошенных на свою подругу.

Снова ели кашу на ужин. Молча. Пили чай. Уже темнело, но что-то удерживало нас от сна. То ли бодрость, то ли боязнь оказаться посреди ночи связанным и снова играть в пленников. Сидели молча, и вдруг Галя запела украинскую песню.

Ее голос звучал в этом пустынном месте странно и чужеродно, но красиво. Она пела про казака, отправившегося на войну с турками и там погибшего, и про чернявую красавицу, так и не дождавшуюся своего мужа.

После украинской песни пауза была недолгой — вдруг, совершенно неожиданно для меня, негромким приятным голосом запела Гуля. Она запела по-казахски; и мелодия, и голос оказались в тончайшей гармонии с этим песком и горами. Я вспомнил песню ее сестры Наташи. Конечно, у Наташи голос был ярче и сильнее, но Гулина песня обладала силой эмоционального гипноза. И я замер, слушая и не понимая слов. Она пела долго, а когда замолчала — тишина словно приобрела другое качество, она стала белее и чище.

— А про що цэ ты спивала? — спросила Галя.

— Это песня про две семьи кочевников, встретившиеся на один день в пустыне. В одной семье был сын, а во второй — дочь, которые влюбились друг в друга с первого взгляда. Но их родители связали каждый своего ребенка и разъехались в разные стороны. И когда унесли их верблюды далеко друг от друга, сказал отец своему связанному сыну: «Когда я был таким, как ты, я тоже влюбился в дочь случайно встретившегося нам по пути кочевника. И так же со мной поступил мой отец. Я долго переживал, но в конце концов забыл о своем горе. А потом отец нашел мне невесту, и мы были с ней счастливы. А если б было иначе — у нас бы родился не ты, а кто-то другой». А мать девушки рассказала такую же историю о себе, о том, как она переживала долгие годы и в конце концов вышла замуж по решению своего отца. И только одного не заметили отец влюбившегося парня и мать влюбившейся девушки. Они не узнали друг друга, ведь именно они много лет назад встретились вот так же на один день в пустыне, и их, так же как они своих детей, связанными увезли родители.

Эти две песни не только приблизили вечер, но и словно разогнали взаимные подозрения. Мы неспешно разложили свои подстилки и устроились на ночлег недалеко друг от друга в очередной ложбинке между двух расползавшихся в стороны каменных языков Актау.

Перед тем как заснуть, я долго думал о разных способах преодоления межнациональных барьеров и недоверии. Та атмосфера, которую вдруг создали две песни, уже не казалась мне волшебной. Я видел, что ситуация стара как мир и то, что именно женщины враждующих народов своим пением привносят мир и спокойствие, не столько неожиданно, сколько закономерно. Вот он, универсальный древний способ утихомиривать межнациональные конфликты на любом уровне. Есть, конечно, и другие способы. Украинец Миклухо-Маклай, выйдя на папуасский берег и увидев перед собой взбудораженную вооруженную толпу аборигенов, демонстративно лег спать прямо на песок. Мы никогда не узнаем, что подумали о нем в этот момент папуасы. Трудно представить себе, чтобы Миклухо-Маклай, выйдя на берег, вдруг запел бы папуасам «Розпрягайте, хлопцы, кони». Тут уж, чтобы все кончилось мирно, ему понадобился бы переводчик-синхронист. Да, думал я, песни хороши для улаживания межнациональных конфликтов, но не межрасовых.

Так лежал я, усталый, обнимая рукой уже заснувшую Гулю и посматривая на высокие звезды. Похрапывание Петра казалось мне мирной мелодией, настраивавшей на добрые сны. Я лежал и размышлял в такт этому похрапыванию, пока не уснул.