Квадрат тамплиеров - Питер Аспе

Ярость и горечь кипели в ее голосе. Ван-Ин опешил от ее откровенности. Неустанное желание молодого поколения выжить его, как всегда, удивило.

– Я полагаю, вы правы, – сказал Ван-Ин. – Летать с орлами или пастись с курами.

– Спасибо за понимание, – кивнула она.

– И я искренне ценю вашу честность, но вы забываете одну маленькую деталь.

– Какую? – сухо спросила она.

– Де-Ки, если я правильно понимаю, у Дегрофа на привязи. Если что-то должно случиться, что может указать на Дегрофов, я не думаю, что он поручит дело мне.

– Незначительная деталь, действительно, – согласилась она. – Но Де-Ки уходит через три года, и это не секрет, что его зять… Как его зовут, еще раз?

– Делё, – сказал Ван-Ин быстро.

– Делё – это один, – сказала она. – Ну, комиссар Де-Ки хочет, чтобы его зять добился успеха. Не сразу, конечно. Это было бы слишком очевидно. Ван-дер-Эйк выдвинул сценарий вчера. Де-Ки уходит в 1997 году, и на его место заступает Картон.

– Но Картону пятьдесят девять, – удивился Ван-Ин. Если она права, это взрывоопасная новость.

– Совершенно верно. Он не дотянет до 2001 года, а затем Делё получит это место, не так ли? Картон является кандидатом от Социалистической партии, а с 2000 года Ван-дер-Эйк больше не связан с его обещанием утверждать социалистов.

– И Де-Ки знает обо всем этом? – спросил Ван-Ин рассеянно.

– Конечно. Он был там вчера, когда у Ван-дер-Эйка была заключена сделка.

– Боже всемогущий. – Ван-Ин стиснул зубы.

– Что? Не Иисус Христос? – пошутила она.

– Я сказал «Боже всемогущий», потому что я предпочел бы продать свой дом, чем работать один день под Делё.

– Не ваш человек, как я понимаю. Облил вас пару раз грязью.

Ван-Ин не ответил. У Ханнелоре Мартенс и так слишком много информации.

– Не волнуйтесь Питер. Если вы с нами, двери будут широко открыты для вас в судебной полиции, и это обещание, – тихо сказала она. – Утверждено Ван-дер-Эйком лично.

Бенедикта Дегроф стояла на коленях у кровати, пытаясь молиться. Обычно это не было сложно, но сегодня каждый шорох заставлял ее дергаться. Она услышала скрип обуви Даниела, когда он прильнул к ее двери.

Шелест бумаги заставил ее съежиться. Она знала, кто он такой. Прошлой ночью у нее был кошмар, в котором словно проявилась ее судьба. Она сосредоточилась на молитве. Бог не оставит ее, как и прежде. Неподалеку от ее кельи закрылась дверь.

Бенедикта боролась с любопытством, которое мучило ее больше часа. Затем она поднялась, взяла письмо и вскрыла его.

«Сестра, разве Иисус не сказал: „Сначала будьте в мире с братом или сестрой, а затем придите ко мне с молитвой“. Разве не сказал Он в Нагорной проповеди посещать больных? Разве Он не обвинял фарисеев в лицемерии и украшении гробниц?

Разве Он не сказал, что грешащие против Святого Духа не будут прощены?

Ну, дорогая сестра, какой жизнью Вы живете здесь?

Гордость сделала Вас слепой. И гордость спасла Вас. И гордость Ваш удел, удел Вашей проклятой семьи. Вы думаете о ней время от времени? Та, которую Вы помогли осудить?

Разве она не защитила Вас, когда зверь захотел завладеть Вами?

Она принесла себя в жертву, заняв Ваше место?

Эти вопросы, сестра, будут преследовать Вас с сего момента и всегда, вопросы, на которые Вы знаете ответ.

Спите крепко, сестра.

Даниел».

Руки Бенедикты дрожали. Если бы это была неправда, она бы оставила письмо и молилась за клеветника.

Но то, что он написал, было правдой. Шестнадцать лет в стенах Вифлеема были облегчением, но теперь нахлынувшая волна боли охватила ее сердце.

Она рыдала, упав на колени у кровати, и провела большую часть ночи в молитве.