Капитан госбезопасности. Ленинград-39 - Александр Логачев

– Да ну? – удивилась воспитательница.

– Да. Он очень быстро ездит и везде пройдет. У буржуев нет таких танков. И никогда не будет.

– Ты же, Лемир, сказал, что папа уже полмесяца живет на заводе, а вам с мамой только звонит, и его домой не отпускают, потому что без него заводу не обойтись?

Да, Лемир говорил об этом, из чего Марина тогда заключила, что КБ, скорее всего, временно перевели на казарменное положение. Подобное практиковалось на оборонных заводах, когда требовалось срочно выполнить правительственный заказ.

– Их распустили домой, – Лемир широко улыбнулся, показав, сколько зубов не хватает во рту. Трех.

«Так, так. Казарменное положение для КБ на Кировском закончено. Это может означать, что работа выполнена. И даже не составляет труда догадаться, какая именно работа».

– Вот видишь, какой у тебя папа! А ты дерешься. Извини, Лемирчик, но играть сегодня ты больше не будешь. Не один Петя виноват, ты тоже. Но раз он первый начал, ему более суровое наказание, тебе – помягче.

Марина, взяв Лемира за руку, повела его в учебный уголок. Там стояло десять новеньких парт, их совсем недавно пробил для детского очага папа Ирочки Лахтиной, третий секретарь Сталинского райиспокома. Марина усадила Лемира за одну из них. Сняла с полки альбом и набор цветных карандашей «Буратино».

– Будешь рисовать.

Это для девочки рисование не могло служить наказанием, а для пацаненка сидеть неподвижно – уже это одно невыносимо. Тем более Лемир предлагаемое ему занятие не любил. Но покорно взялся за карандаши.

– А что рисовать?

– А что хочешь. Можешь даже танк. Если хочешь. Работай!

И Марина отошла, уверенная, что именно танк, он и примется изображать. Когда Марина вновь подошла к Лемиру и заглянула ему за плечо, то на альбомном листе увидела почти готовый рисунок. На синей траве с белыми ромашками стоял зеленый однобашенный танк. Рядом выстроился экипаж – пять скелетиков-человечков. На башне танка красным карандашом было выведено «КВ»…

Вот что вспомнила Марина.

Патефон зашуршал, иголка со скрипом съехала с дорожек и запрыгала, ударяясь о бумажный круг с названием песен. Марина встала, чтобы сменить пластинку. Навроцкий проводил ее взглядом.

Девушку Марину придется убрать. Таков приказ, отданный начальником финский разведки полковником Меландером. К приказу прилагалась просьба – сделать ее смерть мгновенной и безболезненной.

– Ты понимаешь, что иначе нельзя? – сказал полковник. – Хуже всего, что она будет знать тебя в лицо. А у тебя впереди большая работа. Что ее возьмут после твоего ухода, можно не сомневаться. С собой ты ее взять не можешь, самой ей не уйти. К тому же, чекисты ее все равно в живых не оставят. А прежде истязают пытками, вытянув из нее все, что она знает. И в первую очередь установят, на какую разведку она работала. Что совсем нежелательно.

Навроцкий понимал правоту полковника. Он и сам не считал смерть безусловным злом. И сейчас смерть спасет Марину от пыток в чекистских застенках…

В дверь постучали. Марина метнула вопросительный взгляд на гостя. Гость кивком разрешил. Пока девушка вставала, шла к двери, отворяла замок, проворачивая в нем длинный ключ, Навроцкий расстегнул помимо уже расстегнутой верхней пуговицы «толстовки» еще две, забросил нога на ногу и развалился на стуле в небрежной позе. Ни дать ни взять – старый бабник, уверенный в очередной победе.

– Мариночка, – уверенно шагнула в комнату, оттесняя девушку, рыжеволосая баба в меховой безрукавке, – ты говорила, у тебя есть запасная игла для примуса… Ой, извини, я не знала, что ты не одна. Здрасьте, товарищ!

Навроцкий кивнул ей, по-советски, по-быдловски не вставая при появлении незнакомой дамы. Его же в свою очередь быстро обежали глазами по видимым частям, цепко фиксируя детали с наблюдательностью опытного агента-нелегала. Теперь понесут информацию на кухню, обсуждать над скворчащими сковородками и булькающими чайниками. Будут обсасывать, что наша-то воспиталка польстилась на старого козла. Ну, он-то, понятно, на что польстился. Вот, мол, до чего одиночество доводит, будут качать головой одни. Другие, помешивая ложкой варево, будут возражать «а может она таких вот и любит, тянет ее к мужикам в возрасте». Третьи предположат «а может, он из начальников, двинет ее опосля выше».

– Иди ко мне, моя радость! – произнес Навроцкий громко, специально для той, кто наверняка приник сейчас к двери дереву в районе замочной скважины.

– Кстати, – добавил он тихо, когда Марина вернулась за стол, – согласно образу мы уже должны перейти на «ты».

Налив себе и ей, Навроцкий выпил и сказал:

– Продолжаем вечер. Наш патефон затихнет не скоро. Потом из нашей комнаты будет доноситься странная, неразборчивая звуковая смесь: шарканье мебельных ножек, приглушенный разговор, поскрипывание кроватных пружин. Потом, ближе к ночи или ночью, ты согреешь на примусе воду, принесешь ее в комнату, а я, оставив тебя в комнате, проберусь на кухню, закроюсь там на щеколду и буду долго полоскаться в раковине.

Он обрисовывал сей план действий настолько безучастно, отстранено, по-деловому, что Марине не пришло в голову смущаться, румянец не выступил на ее щеках.

– Где мне ва… тебя положить спать?

– На стульях перебьюсь. Если не возражаешь…