Кто остался под холмом - Елена Михалкова

Постепенно Кира, как ей казалось, нащупала причину. Вера Павловна никогда не выходила за раз и навсегда установленные рамки. Она могла приложить охламона линейкой по плечу, но никогда – по затылку или пальцам. Кроме того, возле нее существовало устойчивое и очень сильное поле, распространявшееся на всю школу. Одним своим присутствием Шишигина сообщала миру незыблемость. Она транслировала в ноосферу недвусмысленный сигнал: «Рядом со мной вам будет плохо, но в целом – хорошо».

К великому удивлению, Кира обнаружила, что примерно так и получается.

«Зажигалку все равно надо бы выкинуть к чертовой бабушке».

День образовался совершенно пустой, стоячий, как вода в дождевой бочке. И слава богу, подумала Кира, хватит с нас происшествий.

Навстречу прошел начальник дежурной части, смерил ее немигающим змеиным взглядом.

– Здрсссссть…

– Евгений Игнатьевич, – сухо кивнула Кира.

Каждый раз, встречая Павлюченко, она думала, что перед ней человек, который достиг пределов отпущенной ему омерзительности, но спустя каких-то два месяца Евгений Игнатьевич своим видом доказывал обратное. Он походил на сгнившую кряжистую колоду. Кира не могла отделаться от мысли, что когда Павлюченко встает со стула, из-под него расползаются червяки и жуки.

По нему можно было объяснять детям про единство формы и содержания: Евгений Игнатьевич выглядел отъявленным скотом и им и являлся.

Он, конечно, ничего ей не простил. Кира не питала иллюзий: Павлюченко не расквитался с ней лишь потому, что ему не выпало случая.

– Кирмихална!

Она обернулась.

– Может, снова поднимете шум? – По губам расползлась улыбочка. – Гробик вскроем, то-се… Говорят, мамка в него куклу сунула, чтоб пустым не закапывать. Откупорим, – он выразил комическое изумление всем лицом, – а там эта проблядушка! Как ее… Куренная. Подтухла за четыре годочка! Вам, глядишь, медаль вручат. Хочется медальку-то, а?

Киру скрутило от ненависти. Как в Беловодье могло завестись такое чудовище? И вокруг себя собрало подобных, разве что масштаб поменьше. И ведь не выгоняет его никто, мерзавца, все ругаются, но терпят, – то ли Завражного боятся, то ли не пойми кого. А может, привыкли: свой ведь упырь, прикормленный.

– Вы бы не о медальке моей тревожились, Евгений Игнатьевич, – кротко сказала она, – а о цвете своего лица. Я вам как дочь врача говорю: этот оттенок свидетельствует о склонности к апоплексии. Между прочим, в случае кровоизлияния труп выглядит крайне неэстетично. А ведь вместо вас куклу в гроб не положишь.

Павлюченко стал свекольного цвета.

– Эт-то вы мне что, угрозами… угрозы?!..

Кира пожала плечами:

– Побойтесь Бога. Я беспокоюсь о вашем здоровье, только и всего.

Настроение у нее улучшилось. Упыри, подобные Евгению Игнатьевичу, панически боятся смерти. Бога в их мире нет, только дьявол. Значит – что после? Ад либо небытие. Потому они себе на земле так отчаянно выцарапывают персональный рай с кирпичным коттеджем и сторожевыми собаками: уверены, что нигде больше им его не обрести.

Кира вышла на обрыв, но вместо того, чтобы повернуть к дому, спустилась к реке и обнаружила свою лодку лежащей на песке килем кверху.

Старик храпел под брезентовым навесом. Пришлось его растолкать.

– Воркуша, ты что, ремонтировал ее?

– Она в порядке, Кирмихална! – прохрипел Воркуша.

– Зачем тогда?

– Я ей название придумал.

Кира, нахмурившись, обошла лодку. На борту желтой краской было выведено «Иволга».

– Это еще зачем? Ну что за глупости, ей-богу?

Сторож уже растянулся на спине, разбросав руки.

– Воркуша!

– Иволга – по латыни ориолас, – сказал он, не открывая глаз, словно читая по книге. – Держится в густой кроне деревьев. Необщительна, встречается в одиночку, крайне редко – парами.

Лицо Воркуши обмякло, и он снова захрапел.

Кира покачала головой. Бог с ним, иволга так иволга, хотя и безымянная лодка ее вполне устраивала.

Она сняла обувь и медленно пошла вниз по берегу. Неподалеку от этого места нашли платье Алины, аккуратно свернутое и прижатое камнем.

«Что с ними делать? Два варианта: приучать бояться реки или приучать не бояться реки. По молчаливой договоренности был выбран первый путь, а надо бы второй. Учить их плавать именно здесь, отдавая себе отчет в рисках, – всех детей, без исключения, начиная лет с шести. Набрать тренеров…»

Кира осеклась. Каких тренеров… Из взрослых горожан умеет плавать в лучшем случае каждый десятый, то есть нормально плавать, а не барахтаться в теплом озере, где ни течений, ни обрывистого берега, уходящего из-под ног.

Если живешь рядом с опасностью, самое глупое – избегать ее. Двое детей за два года…

Впереди показалась пристань. В это время дня здесь обыкновенно никого не было. Мужчина в кепке, с обветренным лицом, курил на берегу.

– Прогулялись, Кира Михайловна?

Она не могла вспомнить его, как ни пыталась.

– Да, погода хорошая…

Кира начала подниматься, но, пройдя десять шагов, обернулась:

– Скажите, вы плавать умеете?

Рыбак усмехнулся.

– Нам зачем? Моторки редко переворачиваются.

– Мало ли что случится! Допустим, все-таки перевернется.

– Тогда каюк.

– Что же спасательный жилет не купите?

– Дорого…

– Умирать, конечно, дешевле, – согласилась Кира.

Оставшийся путь она растянула на полчаса. Удивительное ощущение, когда идешь никуда не торопясь; лучше только поход без цели.

Напротив фотоателье толпились, хихикая, девчонки из выпускного девятого.

– Кира Михайловна, а наши фотки когда будут готовы?

– Как раз за ними иду. Хотите со мной?

– Не!

– Спасибо!

– Мы потом поглядим!

Тяжелая дверь отсекла солнечный свет и гомон улицы. Фотограф высунулся на звон колокольчика, приподнял очки.

– Кира Михайловна, айн момент! С обработкой закончил, осталась буквально пара минут… Хотите, я отправлю Володьку к вам домой? Или в школу занести?

– Спасибо, Герман Иванович, я лучше здесь подожду, если не помешаю.

– Что вы, что вы! – Черных замахал руками. – Если интересно, оцените мою выставку. Горжусь! Отчаянно горжусь!

Кира прошла в глубь комнаты. То, что Герман в шутку назвал выставкой, было коллекцией фотографий из жизни Беловодья. На одной стене репортажные снимки, на другой – портреты. Жители смотрели на Киру, пойманные в тот момент, когда они в наибольшей степени были самими собой.