Империя Ч - Елена Крюкова

— Мелхола, гляди. Этих двоих нынче в джонке нашли.

— Где?

— Их прибило к берегу неподалеку от Хэтатимаро. Гляди, какие тощие. Изголодались.

— Да уж, голодные. Без сознанья. Как еще продержались.

— Да, выжили. Счастлив их Бог.

— Как ты думаешь, кто они?

— Пес их знает. Должно быть, нищие.

— А если нищие, толку ли тогда с ними возиться?

— Совесть меня заест. Неси таз. Обмоем их. Влей ему в рот каплю сакэ.

— И ей тоже?

— Ей вставь в зубы кальян. Она быстрей очнется, если сделает пару-тройку хороших вдохов. Баб спиртное только усыпляет.

— Эй, мужик! На твоих ребрах можно играть, как на ксилофоне. Ну, давай, давай, глотай сакэ! Плюешь?! Не в нос?! Что башкой мотаешь?!

— Девка закашлялась. Живая.

— А память у них точно отшибло. Если не емши долго, память как отрезает. Потом она прорастает медленно, как трава. Эй ты, девчонка, как зовут тебя?!

— Не кричи ей в ухо, Вирсавия-сан, оглохнет!

— Мужик шевелится. Головой мотает. Давай, бери его за ноги, а я под мышки, оттащим от двери!

— Боишься, продует его?

— Кто войдет — упадет через него. Об кости его зацепится и растянется. Хватит глупые слова говорить! Лучше принеси два верблюжьих одеяла и две циновки! И Распятье им в изголовье.

— Почему ты решила, что они христиане?

— Ты остолопка. Не видишь, у них обоих крестики меж ключиц.

— Ой, и правда!

— Мелхола всегда говорит правду. А отца, что привез нас и бросил на этих клятых Островах, я бы убила.

— Ой, не говори так. Небо накажет тебя. — А его не накажет?! А этих злобных тварей, кто развязал Зимнюю Войну, не накажет?!

— Они оба дрожат, им холодно, знаешь что, неси-ка сюда еще мою шубку… положим их рядом, укроем их вместе, пусть спят… эй вы, люди, кончайте спать, в море отдохнули будь здоров, накачались на волнах в джонке…

— …спасибо, лодочка не дырявой оказалась…

Сенагон Фудзивара поблагодарил своих прислужниц, Вирсавию-сан и Мелхолу-сан, за добычу. Два живых иностранца, да еще русские — из страны, с коей Ямато вела кровопролитную и славную войну. Лежа на рисовых циновках, в бреду, они кричали нечто по-русски. Они протягивали руки друг другу, хватались друг за друга, вцеплялись друг другу в плечи, в одежду, ловили воздух ртами, как вытащенные из глубины рыбы. Фудзивара пожалел их. Когда они очухались и продрали глаза, он велел кормить их лучшими яствами. Повара расстарались. Через неделю скелеты приняли человеческий вид.

Русские люди были слишком слабы еще, чтобы передвигаться; они лежали на циновках, туманно глядели друг на друга. Сенагон велел разлучить мужчину с женщиной. У них не спрашивали их имен. Пришли воины в коротких красных кимоно, схватили мужчину, оттащили прочь. Плачущую женщину подняли с циновки, подхватили под локти, повели в покои наложниц Фудзивары.

У порога она обернулась. Большие, чуть раскосые глаза ее выразили такое недоуменье, страданье, любовь и крик, что видавшие виды воины отшатнулись, как при виде ударившей близко молнии, и едва не заслонили лица ладонями.

— Скажи мне, ты лазутчик?

— Если бы я был шпионом, уважаемый сенагон, я бы не церемонился, чтобы быстрее заработать почетный удар вашим самурайским четырехгранным мечом.

— Только сумасшедший или очень хорошо, в традициях, воспитанный человек может желать себе скорейшей смерти.

— Значит, я воспитан так же, как ваши камикадзе.

— Я бы хотел иметь при себе такого храброго воина, как ты.

— Я никогда не служил никому, кроме моего Царя, моей Родины и моего Бога.

— Похвально, солдат.

— Я не солдат. Я матрос.

— Я узнал хоть что-нибудь. Итак, ты моряк.

— Да, ваша светлость, моряк.

— Ты титулуешь меня, но я не ваш русский князь. Сенагон много выше князя.

— Вы ничего плохого не сделаете с женщиной, что была со мной в лодке?

— Почему ты о ней так беспокоишься? Она жена тебе?

— Она мне больше чем жена.

Молчанье летало меж них яркими, невесомыми огромными бабочками.

Сенагон протянул руку.

— Видишь, сколько шрамов?

— Вижу, ваша светлость.

— Это боевые шрамы. Меня нельзя назвать трусом.

— Я и не сомневаюсь, что вы не трус, сенагон.

Ни взгляд, ни голос Василия не дрогнул. В округлых нефритовых курильницах чуть вился дым. Воины, недвижно стоявшие вдоль стен с мечами в руках, равнодушными узкими глазами глядели на беседующих.

Фудзивара встал. Ого, рослый, грозный мужик. И халатишко на нем шелковый драконами расшит. И волосья умащены благовоньями. И на безволосой груди — в медном медальоне с фигуркой веселого Будды — небось, прядка волос самой любимой из жен запрятана.

— А если я тебе скажу, что мне эта, твоя, более чем жена, понравилась? Что, если я ее хочу в наложницы взять?

В узких жестоких глазах не сверкало ни гнева, ни ярости, ни хохота. Темны, непроницаемы и равнодушны, глядели в белый свет кинжальные прорези. Сенагон будто испытывал Василия: хочешь — верь, хочешь — так понимай, что я над тобою издеваюсь.

Моряк поднял голову. Над людскими затылками висела, чуть качаясь на сквозняке, позванивала неслышными хрустальными висюльками неслыханной величины люстра — что ж, и у восточного владыки должно быть все по-европейски, по мировой моде.

Выстрелить бы в люстру из револьвера. Чтоб рассыпалась в пух. Чтобы посыпались на плиты пола отчаянные осколки — тысячи стекол, звонов, искр, слез. Чтоб раз и навсегда настала глубокая, бесконечная тьма.

— Я услышал то, что услышал. Я все понял. Если ты хочешь, я буду сражаться с тобой.

Фудзивара вздернул голову. Безусое, гладко выбритое лицо. Если это лицо хоть на миг прикоснется к ее лицу, он приползет откуда угодно, чтобы всадить кулак в блискучую смуглую гладкость, в надменную улыбку змеи. Он прогрызет зубами подземный ход вон из темницы.

— Ты? Сражаться?! — Брови сенагона вздернулись, зуб блеснул между ухмыльнувшихся губ. — Ты можешь сражаться самурайским мечом?! Русский моряк не владеет яматским мечом. Русский моряк…