Демоны зимних ночей - Антон Леонтьев

* * *

– Какое прелестное дитя, – всплеснула руками мадемуазель Селина.

Падре Тибери пошевелил кустистыми бровями и заметил:

– Это дочь маркизы де Вальтруа!

– Не может быть! – Мадемуазель Селина склонилась над девочкой, сидевшей на соломенной подстилке, и просюсюкала: – Милочка, как тебя зовут?

– Маргарита! – девочка уже привыкла к тому, что время от времени ее навещают дяди и тети, интересующиеся ее именем.

После казни маркизы де Вальтруа ее дочерей определили в центральный приют Бертрана. Родители девочек погибли на эшафоте, а другие родственники не желали и слышать о «дочерях отравительницы».

Центральный приют Бертрана представлял собой унылое казенное здание из серого кирпича с остроконечной крышей из красной черепицы. Маргарита знала, что у нее есть младшая сестренка, она смутно помнила красивую молодую женщину, которую называла «мама», а также страшный день, когда им пришлось долго-долго стоять на площади, запруженной множеством людей.

Маргарита провела в приюте около полугода. Она не знала, что произошло с ее младшей сестрой (кажется, ее зовут Мари), но это особенно и не занимало ее. Дети обитали в сырых комнатах с низким потолком, за ними надзирали суровые воспитательницы, вечно недовольные крошечным жалованьем, которое выплачивало им Министерство социальных реформ. Маргарита быстро привыкла к суровым окрикам, она знала, что если не выполнять то, что от нее требуют воспитательницы, то можно остаться без обеда и провести полдня на коленях в часовне перед фреской с изображением Богоматери.

Девочка безропотно поглощала чечевичный суп и тыквенную кашу, играла с другими детьми в большой комнате на каменном полу, устланном соломой, и мечтала о том, что ее скоро заберет мама.

– Нет у тебя никакой матери, – заявила ей как-то воспитательница. – Ей отрубили голову!

Маргарита начала кричать, она не могла поверить, что у нее нет мамы.

– Твоя мама – преступница, она отравила много людей, – сказала Маргарите одна из девочек. – Как я тебе завидую! Я же вообще не знаю, кто моя родительница, меня нашли в корзине с картофелем на рынке.

Маргарита была уверена, что воспитательницы намеренно лгут, а девочка ошибается. Ее мама жива, и она обязательно вернется за ней! Надо только подождать!

Но эта дама решительно не походила на маму. Долговязая, нескладная, с длиннющим острым носом, седыми буклями и огромной родинкой, похожей на землянику, над верхней губой. Мадемуазель Селина потрепала Маргариту по щеке и сказала:

– Падре, даже дети таких чудовищ, каким была ее мать, заслуживают милости божьей!

Падре Тибери, низенький плотный священник с красным носом запойного пьяницы и с необычайно лохматыми седыми бровями, сложив руки на животе, ответил:

– О, дочь моя, вы правы!

Обратившись к воспитательнице, которая ждала их решения, он быстро спросил:

– Так сколько мы получим за удочерение?

– Вам будут платить по двести франков в год, пока девочке не исполнится десять, затем по двести пятьдесят до восемнадцати лет, – сказала воспитательница. – Соглашайтесь, это выгодное предложение! Его высочество великий князь чрезвычайно щедр!

Мадемуазель Селина шевелила губами, пытаясь понять, сколько же они с падре заработают, если удочерят ребенка. Социальная программа княжества, призванная бороться с детской беспризорностью и сиротством, стала притчей во языцех. По всему Бертрану только и говорили о том, что правительство платит большие деньги, если ты берешь к себе в семью ребенка из приюта. Мадемуазель Селина знала многих, кто взял малышей и получал солидную прибавку к прочим доходам.

– Двести франков, не так уж много, – теребя массивный золотой крест, сияющий на пузе, пророкотал падре Тибери. – Сколько с девчонкой будет мороки, надо же кормить ее, поить и одевать!

– Заставьте ее работать! – предложила воспитательница. – Не растите ее маленькой лентяйкой. Пусть по дому убирается, хозяйство ведет.

– Двести франков, – поджала губы мадемуазель Селина. – Я знаю людей, которые получают по триста! Я тоже хочу за девчонку по триста в год!

– Опоздали, – с плохо скрываемым злорадством заметила воспитательница, – триста было до прошлого месяца, сейчас выплату урезали. Но вы берите, берите, не торгуйтесь, говорят, что скоро вообще будут по сто пятьдесят давать!

Воспитательница была кровно заинтересована в том, чтобы сбыть ребенка – за каждый случай усыновления приют получал премию в сто франков, половина этой суммы шла в карман той самой даме, что сумела склонить колеблющихся взрослых к тому, чтобы взять малыша.

– Деточка, ты хочешь к нам? – спросила мадемуазель Селина, теребя Маргариту за волосы. Вдруг женщина вскрикнула – Маргарита впилась ей в ладонь острыми зубами!

– Боже мой, боже мой! – заголосила мадемуазель Селина. – У нее, может быть, бешенство?

– Дети совершенно здоровы, – сказала воспитательница и оттрепала за уши Маргариту. – Маленькая мерзавка иногда ведет себя вызывающе. У нее явная тяга к противлению закону, как и у ее матери!

Одумавшись и поняв, что сказала лишнее, воспитательница продолжила:

– Впрочем, девочка работящая и сообразительная. Не пожалеете, если ее возьмете. И подумайте – двести франков в год! На ребенка будет уходить едва ли половина, а все остальное – ваша чистая прибыль!

Падре Тибери совещался с укушенной мадемуазель Селиной.

– Девчонка мне не нравится, – говорила та, – падре, давайте выберем другую!

– Дочь моя, мы, как смиренные христиане, не должны бояться трудностей, которые уготавливает нам господь. – И священник добавил вполголоса: – Выплаты за девчонку помогут нам наконец-то подлатать крышу! И вообще, дочь моя, я хочу поставить себе в дом телефонный аппарат!

Мадемуазель Селина с сомнением заметила:

– Боюсь, падре, проблем мы не оберемся с этой девчонкой. А что, если она пойдет в мать?

– Пути господни неисповедимы, – ответил падре Тибери и, обращаясь к воспитательнице, которая усердно подслушивала их разговор и про себя ругала «чертову девчонку», выходка которой могла лишить ее целых пятидесяти франков, провозгласил: – Дочь моя, мы решили, что должны предоставить возможность этому ребенку войти в паству Иисусову! Мадемуазель Селина и я приняли решение взять на воспитание бедную дочь маркизы де Вальтруа.

– И кстати, когда выплатят годовой взнос? – осведомилась мадемуазель Селина.

Падре и его экономка, выправив в течение получаса все необходимые бумаги, получив две хрустящие фиолетовые банкноты по сто франков, отправились на окраину Бертрана. Они обитали в небольшой деревушке, где Тибери был кюре, а мадемуазель Селина вела его хозяйство.

– Это твоя комната, Маргарита. – Экономка провела девочку в чулан, на полу которого лежал дырявый старый тюфяк. – Здесь в самом деле прелестно! О таком в приюте ты могла только мечтать!