Ванильный запах смерти - Анна Шахова

– Анжелика Александровна! Вы уж! – гаркнул следователь, что возымело нужное действие.

– Да уж! Поспокойнее. Всё это пока ваши догадки. Мы вот у самих героев спросим сейчас – и вся недолга. Саня, давай родственничков!

Когда в комнату вошли Самохин и Щипкова, их ждали два пустых стула посередине комнаты.

– Присаживайтесь, господа. И давайте не будем тянуть кота за хвост. Да уж! – Рожкин с елейной миной указал на стулья.

– Электричество не подведено? – хмыкнул в усы Самохин, стряхивая пылинку с сиденья.

– Это успеется. Как же, – подбавил елея Рожкин и тут же, насупившись, заработал желваками, крутанул головой, которая, казалось, ощетинилась его коротко стриженным ёжиком. – Значит, так! Ида… мм, Ивановна, что можете сказать о вашем родстве с покойным актером Федотовым?

Ида привычно раскрыла рот и уставилась воловьими глазами на Геннадия Борисовича.

– Поясняю. Госпожа Травина утверждает, что случайно услышала ваш разговор с дядей, в котором вы поминали вашего отца-актера. Он, дескать, обязан был помочь вам материально и признать, наконец, отцовство. В противном случае вы, по утверждению свидетельницы, должны его… убить. Что уж…

В повисшую тишину вдруг вплелось какое-то тихое кудахтанье. Все с недоумением уставились на повара: он трясся, прикрыв рукой глаза, и подрагивающие его щеки заливала нездоровая краснота. Рожкин не успел спросить о самочувствии Феликса Николаевича, так как тот, вскинув руки, захохотал в голос.

Раскатистый смех Самохина услышали и в холле. Люша попыталась ретироваться в сторону допросной, но наткнулась на взгляд укоризненно кивающего опера Паши.

– Поспокойнее, пожалуйста, – сказал он, указывая рукой на диван.

Шатовой пришлось сесть.

Тем временем Феликс Николаевич, пхнув в плечо растерянно хлопающую глазами Иду, стал валиться вперед. Горничная, зыркнув на следователя, захлопнула рот и тоже попыталась выдавить из себя подобие улыбки, которая больше походила на гримасу по поводу нарастающей зубной боли.

Лика с ужасом смотрела на обвиненных ею родственников.

– По поводу чего веселье? – Рожкин стал угрожающе лиловым.

– Закалать. Ты тогда грозилась его закалать, как куру! Идка, – хрюкал Самохин. – Она приняла твоего папешника за Фе-е… о-ой, кха-кха… Ивана твоего Федорыча за, за… Ой, не могу… – Феликс Николаевич в бессилии откинулся на стул и принялся утирать мокрые глаза.

Тут Рожкин долбанул кулаком по столу и взвизгнул:

– Поясните всё коротко и ясно, Щипкова!! Кто ваш отец?! О каких угрозах шла речь? Что слышала Травина? Почему фото было, а затем исчезло? Ну?!

– Я… я не знаю, что там она слышала. – Ида начала еле слышно, но потом откашлялась и, ободренная взглядом Самохина, который все еще отдувался, заговорила смелее. – Отец мой был ветеринаром у нас в хозяйстве. У него была семья. Другая. А мама случайно попалась. Ну, я родилась. У нас, у Щипковых, ну, у женщин, этот… венок. – Ида с силой шмякнула себя по макушке толстой ладонью. – Этот… безбрачный…

– Венец безбрачия, – пробормотала Травина.

– Во! Он! Ну, а папаня-то артистом был. Не, он ветеринар, но звали артистом, потому что всё на гитаре играл и пел.

– Серенады! Трубадур хренов, – пояснил Самохин, который уже придал лицу вполне серьезное выражение.

– А потом они с женой уехали. Ну, отец со своей законной женой. А я родилась. А отец не признал, и доказать ничего мать не могла, потому как это… экспертизы тогда очень точной не было. Да и денег не особо, чтоб до города, и вообще хозяйство. А мать через три года помёрла, а меня взяла бабка. – Ида вдруг стала кусать губы, которые задрожали.

– Короче, я договорю, Идуша, – сказал холодно Самохин, и Лика удивилась поразительной метаморфозе, произошедшей с его лицом. Оно будто заострилось, ласковые глаза налились свинцом, расширились, и пухлый рот превратился в тонкую, острую щель, едва различимую за усами.

– Валя, мать Иды, была моей двоюродной сестрой. Этот подонок Иван Резунов, который стал сегодня бо-ольшим человеком в одном из раскрученных птичьих хозяйств – даже я его курами гостей потчую, бросил сестру беременную, без средств. И ни разу не вспомнил ни о ней, ни о ребенке. Вале нужны были деньги на лечение, на операции по пересадке почки. На первую мы собрали – но она не помогла. Не прижилась почка! – Самохин хлопнул кулачищем о колено. – Потом – всё. А этот жирует! И ни на одно письмо, ни на одну просьбу, соб-бака такая с гитарой…

– Ну, ясно, – махнул рукой Рожкин.

– Идочка, а фото? – спросила жалостливо Травина, глаза которой снова блестели. На этот раз от сочувствия и раскаяния.

– Да он всем дарил, Адели Вениаминовне вон тоже. Глеб Архипыч, он это… подписывать любил красиво.

– А в вещах Федотова были его собственные фотографии? – спросил тихо следователь у оперативника.

– Да, были… штуки три, – кивнул Саня.

– А чего убрали? Фото со стола? – миролюбиво поинтересовался Рожкин.

– Так покойник. Что он стоять у меня, страшно уж, – помялась Ида.

– Да уж! Страшно. Все данные вашего отца мне сообщите, – подвел черту под разговором с поваром и горничной следователь.

«Даже если и существовал хоть малейший мотив, по которому Ида Щипкова желала смерти Федотова, она никак не могла бы убить его при помощи наркотика. Откуда у нищей деревенской девчонки средства на покупку баснословно дорогого зелья? Да еще в таком количестве! Вот «закалать» – это она бы, возможно, могла. С дядиной помощью. Пролетарскую и убили именно таким способом. Но что бабка знала об актере и наркотиках? И при чем тут обездоленная сирота Щипкова?»

Все эти мысли проносились в голове Геннадия Борисовича, пока свидетели подписывали протокол.

И тут раздался долгожданный звонок эксперта. Собственно, из-за чрезвычайных событий в больнице и в ожидании результатов срочной экспертизы приехала опергруппа в «Под иву». Дело-то вышло громкое и попало на особый контроль.

– Ага, ага… – кивал удовлетворенно головой Рожкин, слушая телефонного собеседника.

– О-от даже как! – Он отложил аппаратик и обвел присутствующих торжествующим взглядом: – А вот теперь мы допросим настоящего убийцу. Вернее, настоящую! Абашеву введите! – крикнул он театрально, обращаясь к Сане.

Трепещущая Зуля села на стул, где только что истерически хохотал Самохин. И его, и двух других свидетельниц попросили из комнаты удалиться. При допросе главной подозреваемой присутствовали только полицейские.

– Вы, конечно, можете продолжать упираться и хранить молчание, госпожа Абашева, но в силу сложившихся обстоятельств это абсолютно лишено смысла. Да уж… – Рожкин, будто утомившись от столь многосложной для него фразы, вздохнул и утер лоб. – Кондиционер похолоднее сделай, – кивнул он своему коллеге Сане.