Один день, одна ночь - Татьяна Устинова

Маня вдруг засмеялась. Почему-то он нравился ей, этот усталый, потный, сердитый парень, подкидывавший в ладони бутылку так, как будто это была соломинка.

Кроме полковника Никоненко, друга детства и вообще хорошего человека, Маня не знала никого из эмвэдэшно-розыскной среды, хотя в детективах частенько писала именно про таких, как Мишаков, как его там?.. Сергей, что ли? Или Андрей?

– Сергей, – обратилась она наугад и, кажется, попала, он хмуро на нее взглянул, – Толя Кулагин был человек... отвратительный. У него родители были замечательные, мои все с ними дружили, и мама с папой, и бабушка, и дед! А мальчик вышел... – она поискала слово, – подленький такой. Ничего хорошего в жизни не сделал! Никому не помогал, никого не любил. Женщин бросал, и всегда как-то оскорбительно, перед богатыми мужиками заискивал, будто плохой лакей, хотя сам вроде не из холопов. И знаете, я вам даже сочувствую.

– Это как?

– Да ведь теперь искать злодея придется, время тратить, силы! Бегать туда-сюда, как вы сейчас понеслись, а может, тот, кто его прикончил, вовсе не злодей, и его нужно медалью наградить!

Капитан уставился на нее во все глаза – вот это цинизм так цинизм!.. Укокошили, и шут с ним, потому что ей человек не нравился. Какой-то не такой он был по поливановским меркам.

– Вы ж писательница!

– Ну и что?

– Да вы все, писатели, вроде должны быть... как их... гуманисты. Это я правильное слово сказал?..

Тут уж Поливанова уставилась на него во все глаза. Посмотрела-посмотрела и фыркнула, но не обидно.

– Это вы правильно сказали, но при чем же здесь гуманизм? Толик был мерзавец, и точка. Грустить из-за того, что мерзавца убили, я не желаю. Опять точка.

– А равенство всех перед законом? Право на жизнь? На безопасность?.. Конституционные гарантии? Или это все должно быть только у правильных людей, а неправильные пусть их, – и Сергей Мишаков дернул подбородком в сторону распахнутой двери, – по подъездам валяются с проломленной башкой?..

– Ну, вы даете! – вдруг восхитилась Поливанова. Помолчала и поправила белоснежную майку на округлом плече. Капитан отвернулся и стал смотреть в сторону бульвара.

...Она ведь соврала насчет вчерашнего! Она курила с кем-то под липами, и соседка видела это! Вполне возможно, что Поливанова врет постоянно, ежеминутно. И сейчас врет, когда слушает его так внимательно, да еще как будто пытается что-то понять.

Гадость внутри булькнула жирным бульком, и по ней пошли круги.

– В общем, до свидания, – попрощался капитан. – Если вы мне понадобитесь...

– Знаю, знаю, – перебила писательница, – вы меня вызовете в отделение. Только вы лучше не вызывайте, а сами приезжайте. Поговорим.

И она вдруг покраснела.

Покраснела, страшно смутилась и полезла в свой портфель, хотя было совершенно ясно, что ей там, в портфеле, ровным счетом ничего не нужно, просто она стесняется.

Капитан смотрел изучающе, как герпетолог на редкое пресмыкающееся.

– У меня, между прочим, тоже все не слава богу, – пробормотала она, как бы оправдывая свое смущение. – Подруга пропала. Со вчерашнего дня не звонит, не пишет. А с ней так не бывает. Она у нас ефрейтор, у нее все по уставу!..

Маня поднялась и прямо посмотрела Мишакову в глаза.

– Вот за нее я беспокоюсь, – сказала она. – Очень.