Фонарь Диогена - Мария Брикер

– Ты ее оправдываешь, что ли? Нашел, блин, Золушку! Погоди минутку. Раз ворота открыли ключом и пропуск заказали, то, значит, в моем доме предатель. Неужели Глашка? Точно! Она и пропуск заказала, и дверь открыла, подлая тварь!

– Почему именно она? – вредным голосом спросил Илья.

– Потому что она вчера весь вечер ко мне подлизывалась! Такая заботливая была: хотите, Никита Андреевич, это, хотите то. Выходной день, а она никуда уходить не хотела, насилу выпроводил ее.

– Так уж и не хотела? – Шахновский некрасиво сморщил нос.

– Да, не хотела! Я еще подумал: что это она вдруг такая вся из себя добренькая стала? А мне как раз хотелось в одиночестве побыть, гнал я ее, а она все причины находила, чтобы остаться, вертелась поблизости, насилу выпер ее, такси даже заказал. Теперь все ясно! Она так себя вела, чтобы незваных гостей в дом впустить. И снотворное в стакан с виски она мне подмешала, я ведь выпил совсем немного, но колбасить меня начало конкретно.

– А Зинаида Федоровна с Петровичем?

– Они уехали раньше Глашки. У них вчера какое-то торжество было. Кажется, годовщина брака.

– Кажется, годовщина брака! – передразнил Шахновский. – Видали! Ты как с персоналом своим обращаешься? Никакого участия в судьбе служащих.

– Я плачу им деньги! – взвился Никита Андреевич. – Короче, Петрович с Зинаидой уехали домой вечером. Но на них я не думаю. Зачем им хорошее место терять? Это Глашка до денег жадная, а Зинаида с Петровичем – нет. Им главное – спокойная жизнь, они приятные, милые люди. В доме у нас работают довольно давно, зарекомендовали себя только с хорошей стороны. Нет, не верю. И потом, это Лилины родственники.

– Замечательно! А что, если…

– Заткнись! – с угрозой процедил Верховцев. – Ни слова про Лилю. Какой я идиот! – схватился за голову Никита. – Охрану свою в субботу отпустил, хотел с Лилькой наедине побыть. Ребята ведь настаивали, чтобы меня телохранитель даже дома страховал. Нет же, я решил, что в охраняемом поселке мне ничего угрожать не может. Вот тебе пожалуйста! От собственной горничной под дых получил, продалась и меня продала. Все меня предали! Гады!

– Глашка не виновата, – застенчиво доложил Илья.

– Откуда такая уверенность, друг мой? – с подозрением взглянул на него Никита.

– Во-первых, не забывай, что Глафиру моя маман рекомендовала, а она плохого не посоветует.

– Вот кому надо «спасибо» сказать! Софье Павловне! Погоди, Шахновский, а почему я об этом не знаю?

– Я думал, ты в курсе, – удивленно пожал плечами Илья. – Глашка, когда в Москву приехала, у маман моей вначале трудилась и в мастерской жила. Даже что-то калякала на холстах, маман ей уроки давала за то, что она веником машет. Прикинь, Глафира – художница! – хихикнул Шахновский.

– Угу, от слова «худо», – скривился Верховцев. – Понял, почему я не в курсах. Мы тогда только с Лилькой поженились, и она, как прилежная хозяйка, персонал сама тестировала на профпригодность. Я только паспорта проверил и договора оформил. А почему Глашка от Софьи Павловны ушла?

– У маман случился творческий кризис, она всех разогнала и заперлась дома на несколько месяцев. Творчество – это дело такое, башню от него сносит периодически. Ладно, колюсь! Глаша уходить не хотела, потому что я позвонил и просил ее за тобой приглядеть. Не нравилось мне твое душевное состояние. Прости, снотворное она по моей просьбе тебе дала.

– Ах ты мать Тереза, твою мать! – скаламбурил Верховцев. – И после этого ты еще меня алкашом называешь? Да ты хоть понимаешь, что я… Что ко мне… Ладно, опустим эту тему.

– К тебе кто-то тоже должен был приехать? – поднял бровки Шахновский. – Поэтому Глафиру ты так настойчиво из дома и гнал? Кто должен был к тебе заявиться, Никита? Охрана сказала мне только об одном пропуске.

– Потому и сказала, что никто ко мне не должен был приехать! Еще раз повторяю: мне хотелось побыть одному, музыку послушать, подумать как следует обо всем, а ты мне весь кайф обломал, гад такой!

– Тебе надо было выспаться как следует, – попытался оправдаться Илья. – А когда ты уснул, Глаша уехала, вернулась только под утро. – Шахновский смущенно посмотрел на друга. – Не кати на нее бочку, она со мной эту ночь провела.

– Бабник хренов!

– Мне просто было одиноко, – вздохнул Илья. – Ладно, надо придумать, что с трупом делать, потом в деталях разберемся. Как же я слежку не заметил, лох! Ведь эта тварь за нами от самого дома Зимина следила. Это же надо, покойника из земли выкопать! Никакого уважения к мертвым, – прокряхтел Илья, заворачивая труп в покрывало.

– Согласен, никакого уважения к мертвым, и к живым тоже, – прокряхтел Верховцев, помогая другу. – Слушай, Шахновский, у меня идея! Я, начиная дом строить, заложил в проект бойлерную. А потом к участку газ провели, и всю систему пришлось переделывать. А котельная с печкой осталась на случай сильных холодов. Котел там у меня угольный и даже уголь остался…

– Ты чудовище, Верховцев! – печально изрек Шахновский и заинтересованно спросил: – А он в котел влезет?

– Впихнем! – воодушевленно заявил Никита и бодро поволок одеяло с трупом по лестнице вниз.

Илья тоже воодушевился – идея, посетившая голову Верховцева, решала очень многое: нет трупа – нет проблем, ну почти нет. Но чем дальше они продвигались к импровизированному крематорию, тем все более ужасной им казалась эта затея. Даже выпитый алкоголь не помогал. Но отступать было некуда.

Металлическая дверь в старую бойлерную была завешана бархатным красным знаменем с морщинистым изображением дедушки Ленина. Верховцев, еще учась в школе, спер знамя из актового зала в знак протеста против засилья… Засилья конкретно чего – он уже не помнил, но скандал получился грандиозный. Завуч, очкастая мымра, носилась, как взбесившаяся курица, по школе, директор вызывал на ковер каждого ученика, ужом вползал в доверие, пугал, устраивал допросы с пристрастием, происшествие грозило вылиться в ЧП районного масштаба, но – не вылилось. После закрытого педсовета вдруг все стихло. Ученикам было объявлено, что злоумышленник раскаялся и вернул стяг на место. Все поверили и кинулись в актовый зал: посмотреть на вновь обретенное сокровище. Никита тоже кинулся и некоторое время пребывал в состоянии легкой шизофрении, потому что никак не мог взять в толк – как знамя могло оказаться в актовом зале, если он лично спрятал его на чердаке собственного дома? Потом Верховцев понял суть фокуса: опасаясь серьезных неприятностей и увольнений, руководство решило дело замять и не выносить сор из избы, и знамя аккуратно подменили, что, собственно, и спасало Никиту от смерти, то бишь от вылета из состава учащихся в 24 часа. Теперь даже страшно было представить, чем мог обернуться для него этот глупый поступок! В лучшем случае действительно – исключением из школы, а в худшем – колонией для малолетних преступников. Знамя, завернутое в полиэтилен, пролежало на чердаке пару лет в старой ржавой трубе, потом Никита набрался смелости, притащил его в квартиру и повесил на стену.