Скрипка некроманта - Далия Трускиновская

— Отчего ваша кузина поселилась в столь скверном месте? — спросил доктора Маликульмульк.

— Оттого, что там жилье дешевле. Место выбрал ее зять, который потом скончался. И потом к этому дому привыкли, к соседям привыкли…

— Что ж не крикнули соседей на помощь? Неужели там не было мужчин, чтобы выбежали, попробовали догнать грабителя, сходили в часть?

— Соседи есть, племянница перебежала через двор, стучала в окошко соседу, он не вышел. Должно быть, где-то был в гостях. У других соседей отец семейства был болен, выпил лишнего. А женщины в темноте ходить боятся.

— Постойте… — пробормотал Маликульмульк. Мудрая мысль посетила его — и требовала для своего произрастания тишины.

Если злоумышленник, посягнувший на шубу для того, чтобы попытаться проникнуть в ней в Рижский замок, выследил доктора, чтобы напасть на него, то возникают такие вопросы. Первый: где околачивался этот подлец, пока доктор сидел у кузины? Ведь невозможно было угадать, когда кончится это гостевание. Второй: если негодяй все же бродил поблизости от почтамта, карауля доктора, то он должен был иметь на плечах шубу или тулуп; куда ж эта одежда подевалась, когда он в синей лисьей шубе отправился к Рижскому замку?

Выходит, кто-то из соседей, имеющий возможность следить в окошко за дверью докторовой кузины? Но нет, нет, не может этот секрет раскрываться так просто!

— Герр Шмидт, вы уверены, что это был один человек? — спросил Маликульмульк. — Может, двое?

— Может, двое, — согласился доктор. — Откуда ж мне знать, коли они молчали?

Один здоровый детина — или двое воров, сработавшихся так прекрасно, что даже в словах не нуждаются — каждый знает, что ему делать. Если двое — то первый утащил куда-то одежду своего товарища, а второй в синей шубе поспешил к Рижскому замку, пока не окончен съезд гостей. В том, что два человека сговорились совершить покушение на скрипку, ничего удивительного не было, странным казалось другое — как они могли знать, что именно в этот вечер Христиан Антонович соберется в гости к кузине…

Для заговора это было как-то несуразно — такой заговор мог увенчаться успехом только случайно. Вот разве что доктор заранее кому-то говорил, что собирается навестить кузину…

— Герр Шмидт, а вы предупредили кузину вашу, что придете к ней? — спросил Маликульмульк.

— Она ждала меня, — ответил Христиан Антонович, а дальше начал сбиваться: то ли он обещался быть сразу после Рождества, то ли назначил какое-то количество дней, то ли сразу увязал свой визит с приемом в замке. Да и что требовать связных воспоминаний с человека, который лежит в жару?

Наконец Маликульмульк покинул доктора и спустился вниз, в гостиные. Умнее всего было бы сбежать домой, не встречаясь с княгиней, но он хотел найти князя и высказать ему свои подозрения.

Но в малой гостиной он обнаружил Тараторку.

Она стояла перед зеркалом, поворачиваясь то так, то этак, в легком летнем платьице жонкилевого цвета, поверх которого надела красный бархатный спенсер, отделанный золотым шнуром наподобие гусарского ментика. Спенсер был ей несусветно велик — на своей настоящей хозяйке он бы сидел иначе, прикрывая лишь грудь, а на Тараторке едва ли не достигал талии; там же, где полагалось быть пышным персям, обвис. И длинные рукава полностью закрывали кисть.

— Ты что тут делаешь? — спросил Маликульмульк.

— Иван Андреич, идет мне бархат?

— Понятия не имею. Где ты это взяла?

— У Екатерины Николаевны. Ей он не к лицу! А еще на прием надела!

Тараторка была сильно недовольна.

— Отчего ты так решила?

— Он на ней как на корове седло! Она же толстая! И красное идет брюнеткам, а я как раз брюнетка! И глаза у меня черные!

— Ну, допустим… Но злиться-то зачем?

— Я не злюсь, я только не понимаю, отчего некоторые дамы разряжаются, как попугаи, и носят цвета, которые им не к лицу, и думают, будто они сильфиды! Ведь посмотришь на нее — сейчас видно, что она одета дурно и без всякого вкуса!

— Ты зато, мой друг, одета с отменным вкусом. Кардинал на соломе!

— Что?!.

— Твоя покойная матушка, когда еще только собиралась тебя на свет произвести, одевалась по этой моде. Красное и желтое — «кардинал на соломе». Это придумали парижане, когда кардинала де Рогана посадили в Бастилию.

После своих октябрьских приключений Маликульмульк раздобыл французские брошюры и прочитал довольно много про дело о королевском ожерелье.

— Так что же — я одета по старой моде?..

— Да. Так что сними, сделай милость, этот ужасный спенсер и отдай хозяйке, — посоветовал Маликульмульк.

— Правда, он ужасный? — обрадовалась Тараторка. — Иван Андреич, миленький, так что ж с пиеской? Уже и Варвара Васильевна сказала: от него, говорит, не дождешься!

Маликульмульк сообразил, что между бархатным спенсером и одноактной комедией под названием «Пирог» есть какая-то тайная связь, но какая — Бог ее ведает! Поди разгадай, что делается в голове у пятнадцатилетней девицы.

— А что Варвара Васильевна?

— Ой, лучше ей на глаза не показываться. Все по своим комнатам сидят. Я для того лишь спустилась, что у меня большого зеркала нет, а эта старая грымза Аграфена Петровна говорит, что мне вообще зеркала не надобно: она-де в мои годы про зеркала и слыхом не слыхала! Ну можно ли так врать? Иван Андреич, возвратились бы вы в замок, право! А то и поговорить не с кем.

— М-да… — произнес Маликульмульк. Как он ни был далек от двора и придворных сплетен, а о том, что Аграфена Петровна смолоду там немало напроказничала, знал.

— Но завтра-то вы придете? Не пропадете?

— Приду и подарки принесу. Ты ведь насчет подарков хлопочешь?

— Иван Андреич! — радостно воскликнула Тараторка. Вдруг она услышала шаги и унеслась беззвучно, как конфетная бумажка, гонимая сквозняком.

Подарки детям Маликульмульк припас заранее и понемногу. Это были книжки и географические карты. Своему главному приятелю Саше Голицыну, который пробовал писать эпиграммы, Маликульмульк раздобыл такую славную игрушку, что впору самому сесть и тешиться. Это был деревянный ящичек, наполненный типографскими буквами и всем прикладом, необходимым, чтобы метить особой краской белье. При желании можно было таким образом собирать и печатать целые фразы. Правда, буквы были французские, но тем лучше — пусть дети совершенствуются в языках.

Для Тараторки были куплены комедии Мольера, и Маликульмульк считал, что лучшего подарка не придумать. Теперь он в этом усомнился. Видимо, наступала пора, в которую даже у очень умненьких и одаренных учениц вылетает из головы все, кроме нарядов и поклонников. Жаль было прежней Тараторки — ну да ничего не поделаешь.

Князь был в кабинете Варвары Васильевны. Маликульмульк не стал его оттуда вызывать — возможно, они обсуждали историю со скрипкой. Следовало что-то заплатить старику Манчини — виновны, не виновны, а скрипка в их жилище пропала. Маликульмульк вышел из замка, взял у «Петербурга» извозчика, сел в санки и велел везти себя в Московский форштадт. Там в русском Гостином дворе наверняка еще не закрылись многие лавки.