Метод инспектора Авраама - Дрор Мишани

К концу рассказа голос пожилой женщины задрожал. Она описала свою мать – как та вылезает из старого автобуса на улице Иерусалима и как проливной дождь хлещет ей в лицо. Иногда в середине предложения женщина замолкала, пытаясь перехватить воздух и выровнять голос, но безуспешно. Может, надеялась, что они решат: она так разволновалась из-за рассказа, а не из-за того, что приходится читать его перед участниками семинара, стоя и вслух.

Зеев не помнил имени этой пожилой женщины, которая, казалось, вот-вот задохнется от волнения. Когда он увидел ее перед началом занятий, первой его мыслью было смыться. В этой комнатушке стояли десять стульев, расставленных по кругу, и она сидела на одном из них. По виду вроде из тех, кто ходит на кружок игры в бридж. Только когда через пару минут после него в комнату вошел мужик, примерно его ровесник, а за ним – две молодые женщины, представившиеся студентками, он решил, что останется.

Ее рассказ, как и ожидалось, завершился смертью старой матери. Как и ожидалось, она села, и на лице ее было теперь успокоение. Аплодисментов не последовало, потому что так было решено с первого занятия. И ни одна рука не поднялась. Все собравшиеся знали, что Михаэль не произнесет ни слова, но все равно уставились на него, сидящего в той своей обычной позе, в какой он всегда слушал, – ссутулившись, уткнув локти в колени, зажав лоб двумя кулаками и спрятав лицо от глаз участников семинара. Все пытались угадать, что он думает, чтобы попасть ему в тон. В комнате стояла тишина, и Михаэль не стал ее прерывать – он даже продлил ее. «Молчание – это важная реакция на рассказ», – сказал он на первом занятии.

– История, конечно, трогательная, но, как мне кажется, текст в яблочко не попал. Он похож на спортивную заметку. – Как и на прошлых встречах, молчание прервал тот мужик, Авнер, ровесник Зеева, который, когда они знакомились, представился журналистом. Уже на первом занятии он взял на себя роль плохого парня и получал удовольствие от дурацких реплик, которые бросал наперекор всем, даже Михаэлю. – Я не верю во внезапную смену чувств, обуявшую героиню в последнюю минуту. Слишком уж как-то механически. На протяжении всего рассказа мать ее злит, и вдруг раз – поворот на сто восемьдесят градусов. Нелогично.

Это была его обычная реакция. Авнер никак не понимал, отчего это люди меняются, и любая перемена в чувствах казалась ему внезапной и механической.

Вот интересно, как бы он объяснил изменения, происходящие в Зееве – то, что с ним творится начиная с прошлой недели? Авни больше, чем когда-либо раньше, терзало сомнение, может ли глубокая внутренняя перемена вообще быть понята. В без четверти восемь он позвонил в секретариат школы и сообщил, что болен, а весь вчерашний день после разговора в дюнах с инспектором Авраамом Авраамом провалялся в постели. Когда после обеда Михаль с Эли вернулись от ее родителей, он лежал в лихорадке. Спал. Может, и бормотал что-то во сне. Ночью Зеев проснулся, налил себе чаю с молоком, уселся в гостиной и стал ждать. Вокруг была тишина – три часа ночи, время, когда любой скрип из другой комнаты громом прокатывается по нервам. Очень постепенно он осознал, что со времени беседы с Авраамом и того дурацкого высказывания прошло больше двенадцати часов, а за ним никто не пришел и, видимо, уже не придет. Он мог бы подготовиться к занятиям, но все же решил пропустить работу. Мысль о ментах, входящих к нему в класс, вызвала оторопь. Он видел в своем воображении, как его в наручниках ведут по школьному двору, и из всех высоких окон на него пялятся учителя и ученики. В пять утра Зеев вернулся в кровать.

Почти весь день он провел в Тель-Авиве. Сходил на исторический английский фильм в кинотеатре «Лев». Был не в силах вернуться домой: по воскресеньям Эли нянчила теща…