Африканские страсти - Светлана Алешина

– Рома, не юродствуй! Во-первых, он родился не в Москве. Приехал он из Конго. Во-вторых, сейчас мы снимаем фильм, по сценарию которого нужен актер-африканец, только и всего…

– А это тоже было запланировано в сценарии, чтобы африканец целовал тебя нежно в щеку, усаживая в машину? Ты еще отпрянула тогда, отвратительно кокетничая… Даже таксист, по-моему, усмехнулся. И зачем было тебе ходить в парике и в темных очках?

– Наверное, для того, чтобы другие не сделали такие же выводы, что и ты, – гневно проговорила Горецкая.

– Ну-ну… А вообще-то парик тебе идет. Лет на двадцать моложе ты в нем выглядишь.

– Мне-то в принципе все равно, кто что подумает. Я не хотела, чтобы ты видел меня с ним. Возможно, он и питает ко мне какие-то чувства. Но в моей верности к отцу можешь не сомневаться.

– Это меня не колышет. Я хочу повести разговор о другом.

– О чем же?

– Иногда мне кажется, что ты являешься мне матерью только потому, что меня родила. А на самом деле всегда проявляла какую-то автоматическую заботу обо мне. У тебя всегда был свой свет в окне – театр. Впрочем, как и у отца – армия. Он такой же фанатик-солдафон, как ты актриса.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Знаешь, мама, наше взаимопонимание нарушено давно. Еще до того, как ты уехала из ГДР. Твой отъезд только укрепил мою уверенность в своей правоте. Я всегда мечтал иметь нормальную семью.

– Ты просто не знаешь, что такое нормальная семья.

– Может быть, и не знаю. Но каждый человек этого хочет. Иногда человеку хочется, чтобы его поняли самые близкие люди.

– Ты не договариваешь, Рома… – грустно заметила Горецкая.

– Ты помнишь тот эпизод, когда нас, детей военнослужащих, повели на экскурсию в старый замок? В Харцгероде…

– Да, вас куда-то там собирали.

– Ну, так вот… Все дети пришли с рюкзаками, наполненными домашними завтраками. А ты мне дала купюру в десять марок, чтобы не возиться.

– Ты же знаешь, я плохо готовлю…

– Дело не в этом, мама. Наверное, с детства, с того самого момента, у меня утвердилась мысль, что то, чего не дает тебе семья, можно купить. Десять марок – это было щедро. На них можно было обожраться пирожными и мороженым. Но мне всегда хотелось съесть что-то пусть не такое изысканное, но приготовленное твоими руками. Я сохранил эту купюру на всю жизнь. Я так и не истратил тогда эти деньги и голодный вернулся вечером домой. А в рюкзак вместо домашнего завтрака я положил маленькую обезьянку, которую ты мне купила в Берлине. Ее я тоже всегда ношу за собой. Эта мягкая игрушка на всю жизнь заменила мне мать.

– Теперь понятно, почему ты возишь ее вечно в своем автомобиле. А я-то думала – мальчик впал в детство… Оказывается, ему не хватает мамы, и он ищет ее в неодушевленных предметах и странных личностях типа Трушкова. А может быть, ты просто заигрался? И не надо быть столь категоричным.

– Все равно, мама… Я не забуду тебе ни той купюры, ни твоего негра!

Роман резко поднялся с пола и, борясь с алкогольным и наркотическим опьянением, направился в сторону кухни.

– Подожди, – остановила его Горецкая.

– Что?

– Если в чем-нибудь я виновата перед тобой, прости меня, я не могла иначе! Жизнь для меня – это сплошная лестница наверх. По ней идут, спотыкаясь, падая, тебя кто-то отшвыривает, кто-то пренебрегает тобой. Но ты знаешь одно: тебе надо чего-то добиться в жизни. И обратного пути вниз… нет. Нет! Нет семьи и нет места никаким чувствам. И все заслоняет одно… Тот спектакль, увиденный в тринадцатилетнем возрасте, так и стоит перед моими глазами. И я, добившись очень многого, все еще думаю, что не достигла цели…

– Кончай, ты не на сцене! – оборвал ее Роман. – Ладно, ты все равно не изменишься. Вот теперь я понимаю, что все! Теперь – все! Я разберусь с твоим негром и докажу, что ты мне врешь.

Он обличающе показал пальцем на мать. Горецкая решила до конца сыграть свою роль и опустилась на колени. Чем, однако, вызвала финальную усмешку сына. Тот окончательно утвердился в мысли, что мать неисправима в этом своем лицемерно-патетическом экстазе. Продолжать дальше с ней общаться ему совершенно не хотелось, и он, махнув рукой, вышел прочь из комнаты.

«Ну, ты у меня еще попляшешь, Анастасия!» – почти с ненавистью выдавил из себя Роман, заходя к себе в комнату и с размаха плюхаясь на диван.