Божья кара - Виктор Пронин

– Как скажешь, Слава, как скажешь, – Света кивнула и, словно бы ища поддержки, положила ладонь на колено Наташи.

– Жизнь продолжается, – твердо произнес Слава, словно бы сразу пресекая возможные возражения. – И будет продолжаться еще некоторое время. Это я вам обещаю.

– Спасибо, Слава, – обронила Света чуть слышно, но была в ее голосе непокорность, а то и усмешка.

Слава услышал, но промолчал.

Подошел Жора.

– Ну вот, опять луна в Стрельце – быть мне с фингалом на лице, – проговорил он, устанавливая свою черную сумку на парапете. – А почему трезвые?

– Тебя ждали, – ответил Слава.

– Тогда я пошел.

– Возвращайся быстрее, – напутствовал его Слава. – Ждем. С недорогим сухим, разбавленным вином, – он произнес строчки из стихотворения Жоры и этим как бы смягчил суровость своего тона.

– Мне Коктебель не по карману, – ответил Жора тоже своей строчкой.

– Добавить?

– Перебьюсь, – отмахнулся Жора. – Стихи нельзя воспринимать с практичным прищуром.

– А как же прикажешь относиться к твоим сочинениям?

– Восторженно и с придыханием. Как если бы ты объяснялся в любви, заранее зная, что тебя пошлют подальше.

– Подобное знакомо только тебе, – не оставался Слава в долгу.

– У меня другая информация...

– Клевета злопыхателей! – взревел Слава в непритворном гневе, но Жора уже скрылся в толпе. Появился он минут через пять, держа в руках две холодные бутылки алиготе, а на горлышко каждой были надеты по нескольку пластмассовых стаканчиков.

– Смирился с тем, что я не гений – нехватка серости в мозгу, – бормотал Жора, открывая бутылки и разливая вино по стаканчикам. – Но с тем, что не хватает денег, никак смириться не могу...

– Может, и хмыря твоего пригласить? – спросил Слава у Наташи, кивнув в сторону Амока. – А то не по-людски как-то...

– Не надо, – кратко ответила Наташа.

– Доиграешься, девочка. Не надо бы так...

– Мне есть с кем выпить.

– Чувствую, не с теми пьешь.

– Ты еще можешь что-то чувствовать? – удивилась Наташа.

– Хочешь убедиться?

– Чуть попозже.

– Я подожду, – ухмыльнулся Слава.

– Кончай трепаться, – жестковато произнесла Наташа, поняв, что игривый разговор зашел далековато.

– Вот то-то и оно, – удовлетворенно ответил Слава, одержав в этом перебрехе маленькую победу – во всяком случае, ему так показалось. – А стаканчик я ему поднесу.

– Не возьмет.

– Спорим?

– Проиграешь.

– Проиграть красивой женщине – это всегда выигрыш!

– Господи! – с досадой произнесла Наташа. – Чем только люди не тешат себя! Чем только не пытаются ублажить свое пошатнувшееся, между прочим, величие.

– В общении с тобой я готов вообще отказаться от всякого величия.

– Ха! Все готовы! – победно рассмеялась Наташа.

Слава ничего не ответил, но чувствовалось, что последние слова Наташи его задели. Он молча направился к Амоку, сидевшему невдалеке на парапете. Но в последний момент, когда Слава повернулся к ней спиной, Наташа успела погрозить Амоку кулачком – только попробуй, дескать. Вино он взял, что-то произнес, видимо, поблагодарил, но пластмассовый стаканчик поставил на парапет.

– Друзья мои! – вскричал неожиданно Жора, которому не нравились любые обострения в разговоре на голубой скамейке. – Хотите стихи? Свеженькие, только испеченные...

Забыл, как с женщиной общаться

Я в Коктебеле без вина.

Когда же выпили до дна,

То позабыл и попрощаться...

По-моему, очень неплохо... Главное – в тему, тебе не кажется? – спросил он у Андрея вполголоса.

– Новостей нет? – спросил тот.

– Еще не вечер. Нам с тобой нужно заглянуть к одному человеку.

– Свету берем с собой?

– Зачем? – удивился Жора. – Она молчит здесь, будет молчать там.

– Вы уходите? – спросила Света, она слышала их разговор.

– Ненадолго, милая девушка. Мы вернемся сразу, как только.

– Значит, сегодня вас не...

Андрей вдруг увидел, что Света как бы окаменела – остался незаконченным вопрос, остановился взгляд, замерла рука в незаконченном жесте. Света неотрывно смотрела в проплывающую мимо толпу... Нечто похожее происходило, наверное, в сказке, когда принцесса неосторожно уколола палец веретеном и сбылось, все-таки сбылось давнее предсказание злой колдуньи – весь дворец, все царство остановилось, замерло в неподвижности на сто лет, пока не пришел прекрасный принц и не поцеловал принцессу.

– Это он там промелькнул? – спросил Андрей.

Света чуть заметно кивнула.

– Тебя видел?

– Да...

– Так он еще и развлекается по вечерам?

– А почему бы и нет... Ведь его никто ножом не кромсал.

– Что-то божья кара затягивается.

– Поторопи. – Света исподлобья посмотрела на Андрея.

– Помоги.

– Тогда это будет уже не кара, а так... мелкая месть.

– Месть не бывает мелкой. Она может быть несправедливой, но не мелкой. И потом, знаешь... Есть другие слова, более подходящие для нашего случая... Возмездие, например. Суровое и неотвратимое.

Андрей и Света сидели рядом и переговаривались почти шепотом. Их никто не слушал, да никому и не было до них дела. Слова у всех становились все игривее, легкомысленнее, шаловливее – алиготе начинало действовать. И Андрей вдруг понял, что случившаяся с Леной, со Светой беда неумолимо уходит в прошлое, как бы растворяется в сегодняшней жизни, в разговорах, отношениях. А то кровавое и несуразное в своей дикости, что произошло два месяца назад, постепенно уносится морским ветерком, дыханием гор, полынным духом степных трав. И самое печальное – это правильно, так и должно быть, так и происходит в мире, потрясенном на какое-то время злобой и ненавистью. Проходит совсем немного времени – и опять солнце, опять прозрачная волна, легкие стихи Жоры, хмельной женский смех, в котором зов и обещание, надежда на счастье, пусть краткое, пусть незаконное и тайное, а потому еще более желанное...

И уже улыбалась Света в ответ на какую-то шутку Славы, смеялась Наташа, повиснув на подошедшем кривоногом детине, она называла его Апполонио – к божественной красоте стремилась девочка. А был он рыж и нагл, и на его груди, на черной майке, красовалась все та же Наташа в самой легкомысленной позе, которую только можно вообразить на коктебельской набережной после алиготе.

А надо сказать, что на коктебельской набережной после бутылки сухого вина, а еще лучше, если это вино будет слегка разбавлено хорошим глотком коньяка, так вот, в свете восходящей луны с человеческим воображением происходят довольно странные превращения – оно становится безнравственным и беспредельным. Впрочем, и безнравственность, и беспредельность никого не смущала, скорее, забавляла, тешила, да чего уж там – восхищала.