Вечный двигатель маразма - Дарья Донцова

Степан открыл ящик стола и начал в нем рыться.

– Да мне безобразничать нравилось больше, чем над каким-то томиком чахнуть. Я всех писателей считал дураками. Кому нужны книжки? Элина Рафаэлевна, учительница литературы, была слишком добрая, я ее совсем не боялся. Вызовет меня к доске, я стою пень пнем. Другие педагоги на двоечника как собаки лаяли, обещали: «Умрешь под забором, лентяй». А Элина тихонечко вздыхала: «Степа, садись. Не хочу тебе двойку ставить. Завтра опять ответить попрошу, задам вопрос про характер Наташи Ростовой, подготовься». А зачем все читать-то? Можно пару страниц посмотреть, и хватит.

– Да, она детей любила, – улыбнулась я.

– Зотова? – вдруг спросил Юра, который до сих пор сидел молча, глядя в ноутбук. – У меня привычка, как только в беседе заходит речь о каком-то новом человеке, пробивать его по базе. Она сейчас там же работает, правда, теперь педагог на продленке.

Я не поверила своим ушам.

– Элина жива? Сколько же ей лет? Триста?

– Всего восемьдесят два, – уточнил Юра, – всю жизнь в одном месте пашет. Завидую таким людям. Никаких метаний, исканий. Окончила институт, начала детям про «лишнего человека Печорина»^[5] вещать, так и вещает десятилетиями.

– Элина прекрасный учитель, – прервала я Шкатулкина.

– Я откопал интересные сведения, – продолжал Юра. – Ученица Гасконина пришла в класс, где училась Тараканова, только на третьем году обучения. До этого она числилась в школе, которая во времена детства Виолы входила в десятку элитных в Москве.

Перед моими глазами развернулась картина. Середина сентября. В класс входит девочка, на ней форма, но не такая, как у нас, купленная в магазине, платье сшито на заказ из материала коричневого цвета, но другого качества. А еще у нее роскошные лаковые туфельки с перепонками, их украшает цепь мелких искусственных жемчужинок. Сейчас такие есть в каждом магазине, но во времена моего детства о них и мечтать не приходилось. Женская обувь советских лет – ботинки, смахивающие на чемоданы, да очень неудобные, жесткие «праздничные» туфли на каблуке. Модницы гонялись за лодочками из ГДР, Чехословакии, Югославии, зимними сапогами из Финляндии, домашними тапочками из Болгарии. Но у Любы на ножках была красота более высокого класса. Мне до смерти хотелось иметь такие черевички, я едва не зарыдала от зависти. На большой перемене новенькая, которая сразу дала понять классу, что к нам пришла королева, объяснила, что опоздала к началу учебного года из-за отдыха на море.

– Мама решила, что нам лучше задержаться, – говорила девочка, – фруктов поесть, покупаться, бархатный сезон самый подходящий.

– В прежней, элитной школе Люба отучилась только один год в первом классе, – говорил тем временем Шкатулкин, – потом ее перевели на домашнее обучение.

– Девочка заболела? – поинтересовался Степан.

– Не знаю, – ответил Юра, – ее личного дела в архиве нет. Бумаги испарились. И непонятно, почему ее из элитной школы в отсталую отправили.

– Что-то там случилось у Гаскониных, – подвел итог Степан, – школьное дело Любы пропало, девочку отправили на домашнее обучение, потом запихнули в дыру, где учились ребята из неблагополучных семей.

– Пороюсь еще в документах обеих школ, – изложил свой план Юра.

Степа взглянул на меня.

– Надо встретиться с Элиной.

Я встала.

– Она никогда не травила меня, не придиралась ко мне, не делала замечаний из-за формы не по размеру. Я быстро росла, а Раиса не могла покупать мне несколько раз в году новое платье, Элина хорошо относилась к детям, но встречаться с ней мне совершенно не хочется.

– Почему? – удивился Юра. – Вспомнишь школу.

– Ты дружишь с одноклассниками, ходишь на вечера туда, где учился азам науки? – спросил Степа. – Я имею в виду не математическую гимназию, а ту, где ты сначала обучался. Ты любил там товарищей? Учителей?

– Ну, нет, – после короткой паузы признался Юра, – мрачное было время.

– Вот и не задавай Виоле вопросов, – отрезал Степан.