Апостолы судьбы - Евгения Михайлова

— Зинаида Васильевна, мне завтра с утра нужна машина на несколько часов. Пожалуйста, Зина, это по делу. По серьезному делу… Почему? Ну и что? Да плевать я хотел на твои планы! Ты только мне не рассказывай, что без тебя в Минздраве рабочий день не начнется. Уж я-то знаю, что ты по утрам внуков развозишь да по рынкам таскаешься. Зина, я редко чего-то требую. Но если мне нужно, сделай так, как я говорю. Ты меня знаешь. Ну, вот и все, Зиночка. Извини, что я погорячился, но мы же не первый день знакомы. Нам ссориться нельзя. Родина не простит. Целую твои милые ручки. Привет твоей чудесной семье.

В машине по дороге домой Константин Николаевич вдруг поймал себя на том, что улыбается ни с того ни с сего. Он быстро посмотрел на спину водителя: еще подумает, что он свихнулся. Собственно, он и так, вероятно, думает, что все психиатры сумасшедшие. Константин Николаевич прикрыл свой глаз и вернул на место Катино лицо, которое в последнее время постоянно маячило в его мозгу, как ярлык в компьютере. Необыкновенная, восхитительная женщина. Эти ее реакции трогательного, доверчивого ребенка: «Санта- Клаус пришел…» Это не просто беспомощность и открытость больного человека. Здесь более глубокая суть. Видимо, она и называется женственностью. Нина тоже очень красивая женщина. Она была самой красивой студенткой курса. Возраст ее не слишком изменил, совсем не обезобразил. Такое же безупречное лицо, небольшие светло-серые, ясные глаза. Морщинки в уголках даже как-то смягчают их холодное выражение. Он был очень влюблен в свою жену в молодости и долго не признавался самому себе, что ему мучительно не хватает живого тепла, ответной эмоциональности в общении с ней. Нина всегда считала эмоции чем-то неприличным. Если, конечно, дело не касалось их сына. Сын. Ваня. Так называлась незаживающая рана Константина Николаевича. Наверное, он виноват. Его жизнью была наука, открытия, борьба. А сын, здоровый удачный мальчик, рос и правильно развивался под присмотром обожающей его мамы. Затем пришло время выполнить отцовский долг. Мальчик без особых способностей с первого раза поступил в мединститут, остался в аспирантуре, получил хорошую должность в большом онкологическом центре. Главврач центра, давний друг Константина Николаевича, при встрече всегда говорил, что Ваня становится хорошим хирургом. Но со временем почему-то перестал касаться этой темы.

В тот день Константин Николаевич приехал в онкоцентр посмотреть нескольких больных с послеоперационной депрессией. Он вошел в палату, поговорил с каждым в отдельности, потом завязалась общая беседа. Измученные болью и тяжестью лечения люди пожаловались симпатичному профессору на то, какими жестокими, алчными, беспощадными бывают врачи. Особенно один: постоянно вымогает деньги, пугает родственников выпиской до срока, если перестанут платить. Вчера выписал семидесятилетнюю старушку через четыре дня после операции и даже не дал «Скорую» — домой ее отвезти. А она одинокая. До вечера она плакала в коридоре, умоляла дать ей переночевать. Когда стемнело, санитарка сказала: «Ты б шла, пока транспорт ходит. Врач на твое место другую положил. Без очереди. Заплатили за нее. Тебе его не упросить». И побрела старушка со своим пакетом. Медсестричка одна ее, правда, догнала, деньги сунула, такси вызвала. Когда Константин Николаевич встал, его попросили: «Только вы Ивану Константиновичу не говорите, что мы на него пожаловались. Он нас всех отсюда выбросит».

Константин Николаевич вошел в ординаторскую, где Ваня с коллегами пил чай. Подошел к сыну и тихо сказал: «Встань!» Когда светлые, как у Нины, глаза с удивлением уставились на него, Константин Николаевич собрал всю свою выдержку, чтобы не разбить это красивое лицо. Он просто загремел на все отделение:

— Подонок! Ты больше здесь не работаешь! Ты в моем доме больше не живешь! Если задержишься здесь на минуту, под суд отдам, мерзавца такого!

После этого начался период, который он и не помнил толком. Что-то с ними всеми происходило. Рыдала Нина, в доме постоянно пахло сердечными каплями, сестра Марина переехала к ним, чтобы помогать вести междусемейные переговоры. Константин Николаевич успел выполнить требования жены и сына — отправил Ваню в Америку, устроил там в частную клинику, из которой его, впрочем, очень быстро выгнали. Константин Николаевич в это время уже лежал в больнице с инсультом. Вышел оттуда грузным, больным стариком. Золотые кудри стали наполовину серебряными, и навсегда закрылся один голубой неотразимый для женщин глаз. А в его доме пролегла линия фронта. Нина не собиралась прощать ему разлуку с сыном. Он напился через несколько дней после больницы и с тех пор даже не пытался заснуть трезвым.