Клеймо смерти - Питер Джеймс

За сорок три года в психиатрии Джейкоб Ван Дам не нашел однозначных ответов на поставленные вопросы и все еще продолжал поиски. Вот почему каждое рабочее утро он приходил в кабинет и до вечера принимал пациентов благодаря отчасти пониманию своей любимой жены Рейчел.

Он делал записи относительно только что ушедшего пациента, актера, почти такого же возраста, который никак не мог примириться с тем фактом, что женщины больше не вешаются ему на шею, когда секретарша звонком оповестила его о приходе следующего пациента, доктора Харрисона Хантера.

Доктор торопливо прочитал письмо с направлением от семейного терапевта Хантера, практикующего в Брайтоне доктора Эдварда Криспа. Письмо было короткое и сдержанное, да и о самом докторе Криспе Джейкоб Ван Дам слышал впервые. Согласно направлению, Харрисон Хантер страдал тревожными состояниями, нередко сопровождавшимися приступами паники и, как полагал доктор Крисп, бредовым расстройством.

Вам Дам нажал кнопку и попросил секретаршу впустить пациента.

По причинам, сформулировать которые доктор вряд ли бы смог, пациент сразу же, едва переступив порог, заинтриговал его и вызвал интерес, но вместе с тем как будто принес холодок, пробравший старого психиатра до костей.

Поднявшись из-за стола, Ван Дам поздоровался с гостем за руку и предложил один из двух старых с кожаным сиденьем стульев, стоявших перед его столом. Секунду-другую оба молчали, пережидая вой раздавшейся за окном сирены, а когда он стих, в наступившей тишине еще мгновение слышалось только шипение газового пламени в камине.

Харрисон Хантер явно чувствовал себя не в своей тарелке. За пятьдесят, решил, наблюдая за ним, доктор, приятен на вид, одет консервативно – недорогой деловой костюм, неброская рубашка с неумело завязанным галстуком, тонированные очки и копна растрепанных волос – в стиле небезызвестного Бориса Джонсона. Волосы по цвету отличались от бровей, и Ван Дам предположил, что это, возможно, парик.

Пациент сдвинул руки на колени, почесал обе щеки, потрогал мочки ушей, похлопал себя по бедрам и, наконец, пожал плечами.

– Итак, чем, по-вашему, я могу помочь вам, доктор Хантер – можно называть вас Харрисоном? – первым прервал молчание психиатр. С таких слов Ван Дам начинал первую встречу с каждым пришедшим на консультацию новым пациентом. Коротко заглянув в записи, он положил локти на стол, составил ладони домиком и подался вперед.

– Да, можно Харрисоном.

– Хорошо. Вы доктор медицины?

– Я анестезиолог, но довольно-таки необычный. – Хантер улыбнулся. Голос у него был сухой, слегка пронзительный, с отчетливой невротической ноткой.

Они снова помолчали, пережидая вторую, а потом и третью сирену. Когда все стихло, первым опять-таки заговорил психиатр:

– Можете рассказать, почему считаете себя необычным анестезиологом?

– Мне нравится убивать людей.

Ван Дам посмотрел на пациента пристально, но сохранив бесстрастное лицо. Анестезиологам бывает свойственна раздражительность и резкость; они ценят себя не ниже чем хирургов, но при этом зарабатывают значительно меньше. Как-то один из них заявил ему, что в операционной именно анестезиолог решает вопрос жизни и смерти, а о хирургах уничижительно отозвался как о мясниках, сантехниках и швеях. За свою карьеру Вам Дам слышал много всякого, и зачастую пациенты говорили вещи, рассчитанные именно на то, чтобы шокировать его. Никак не отреагировав на признание Хантера, он наблюдал за ним, изучая выражение лица и язык тела, а потом посмотрел в глаза. Глаза были, что называется, мертвые и не выдали ровным счетом ничего. Доктор продолжал молчать. Молчание всегда было одной из сильнейших его тактик, когда пациента требовалось разговорить. Прием сработал.

– Видите ли, я работаю в клинической больнице, – сказал Харрисон, – и мои допустимые потери – восемь-девять пациентов в год из-за неблагоприятной реакции на наркоз, от синдрома, например, злокачественной гипертермии. Вы ведь хорошо понимаете опасности анестезии?

– Да, понимаю, – сказал Ван Дам, продолжая пристально смотреть на доктора Хантера.

Анестезиолог наконец отвел на секунду глаза.

– Время от времени я убиваю лишнего, а иногда и двух – просто так, для забавы.

– Для забавы?

– Да.

– И как вы себя при этом чувствуете?

– Я бываю счастлив. Я испытываю удовлетворение. А еще это весело.

– Не могли бы вы пояснить, что именно забавляет вас, когда вы кого-то убиваете.

Харрисон Хантер сжал кулаки и потряс ими в воздухе.

– Власть, доктор Ван Дам! Власть над ними. Это невероятное ощущение. Нет власти большей, чем та, что дает возможность распоряжаться жизнью другого человека, ведь так?

– Ваши пациенты вряд ли согласились бы с вашим пониманием забавного.

– Люди получают по заслугам, разве нет? Карма?

– Некоторые из ваших пациентов заслуживают смерти?

– Вот об этом мне и нужно поговорить с вами, и поэтому я здесь. Вы религиозный человек, доктор Ван Дам, или же дарвинист?

Несколько секунд психиатр молча смотрел на него. За окном пронеслась еще одна машина какой-то экстренной службы. Куда она спешит? На место преступления? К одной из жертв этого странного человека? Он поднял ручку и, держа ее указательным пальцем одной руки и большим другой, сосредоточился на черном корпусе и серебряном колпачке.

– На консультацию пришли вы, Харрисон, а не я, и обсуждаем мы здесь не мои взгляды. Я вас слушаю. И прежде, чем мы пойдем дальше, должен напомнить, что я связан требованиями Генерального медицинского совета. Я не обязан, согласно изменениям в законе, соблюдать конфиденциальность в отношении пациента, если считаю, что он представляет угрозу для общества. Более того, я обязан доложить о таком пациенте. Так что, исходя из сказанного вами здесь, я обязан сообщить о вас полиции.

– Но прежде, доктор Ван Дам, вам нужно выйти из этого кабинета живым, не так ли?

Ван Дам улыбнулся. Он изо всех сил старался не выказать дискомфорт, но в этом человеке действительно было что-то пугающее, жуткое и в то же время завораживающее. Он как будто источал тревожащую, неспокойную тьму. В прошлом, работая в Бродмуре, доктор встречал там людей, внушающих такую же тревогу. Но он уже не помнил, когда в последний раз ощущал присутствие столь беспощадного зла. Доктор Крисп писал, что у его пациента бредовое состояние. Не об этом ли шла речь?

– Так, Харрисон, – ответил он, принужденно рассмеявшись. – Да, конечно.

– Вы не пойдете в полицию, доктор Ван Дам. Во-первых, потому, что вам не хочется терять такого пациента, как я. А во-вторых, есть у меня чувство, что, хотя закон и изменился, вы с этими изменениями не согласны. Человек вы старой закалки, и для вас, в соответствии с вашими старомодными представлениями, конфиденциальность между врачом и пациентом – их священное право. Я читал вашу публикацию в «Ланцете» лет десять назад. Вы там представили весьма убедительный аргумент в пользу сохранения этого права.