Забытая клятва Гиппократа - Ирина Градова

* * *

Леонид полагал, что ему крупно повезло: погибший патологоанатом Родион Кудрявцев работал в той же больнице, где когда-то начинал он сам. Скорее всего, старые связи должны помочь ему в наведении справок. Перед визитом он звякнул Илье Гольдштейну, который дослужился до заведующего патолого-анатомическим отделением. Леонид не слишком заботился о том, чтобы поддерживать старые связи. К его удивлению, это с ним старались не терять контакта те, кто его знал, и только поэтому в жизни патологоанатома еще оставались старые приятели, к которым можно обратиться в случае чего. Леонид понятия не имел, почему так получается. С женщинами дела обстояли похожим образом: он, казалось, притягивал их как магнит, не прилагая для этого ни малейших усилий. Они приходили к нему легко и охотно, а уходили незаметно, очевидно, так и не получив того, на что рассчитывали.

– Ну, ты даешь – ОМР! – хохотнул Илья, крепко пожимая руку Леониду и провожая его в свой кабинет. – Знаем-знаем, как же! А ты здорово изменился, знаешь? Помнишь, какими мы были, когда работали здесь?

– Молодыми? – рискнул предположить Кадреску, не вполне понимая, что имеет в виду старый приятель.

– Не просто молодыми – совсем зелеными, тощими, как проволока! Слушай, как ты умудрился сохранить такую потрясающую форму? Я вот, как видишь, распустился совсем, – Гольдштейн со смехом указал на свой явно обозначавшийся под халатом живот гурмана и любителя пива. – Жена периодически сажает на диету, но я добираю кило в местном буфете!

Леонид не испытывал презрения к людям, пренебрегавшим собственным здоровьем. Скорее он жалел их, жалел тела, погребенные под слоем жира, дряблые мышцы, не получавшие должной тренировки, расплывчатые черты лица, испорченные двойными подбородками, нездоровым цветом и мешками под глазами. Сам Кадреску посещал бассейн четыре раза в неделю – благо он находился прямо в больнице. Приходя еще до открытия, он имел в своем распоряжении сорок минут чистого времени, которые посвящал беспрерывному плаванию от одного борта до другого, засекая время по секундомеру. Кроме того, он бегал каждое утро в парке по часу или около того и, несмотря на это, никто не сказал бы по свежему лицу Кадреску, что он поднимается ежедневно не позже пяти. Занятия карате, которые он начал в девятнадцать лет, не прекращались до сих пор, хотя находить время для тренировок становилось все труднее. Зато результат всего этого приносил Леониду ожидаемое удовлетворение: зеркало улыбалось ему по утрам, отражая безупречный торс, которому позавидовал бы любой глянцевый журнал.

Сочтя вопрос Ильи риторическим, Кадреску сразу перешел к делу.

– Родька Кудрявцев? – наморщив лоб, переспросил Гольдштейн. – А что именно тебя интересует? Да-а, дело неприятное… Я имею в виду, никого из моих знакомых, а уж тем более коллег до сих пор не убивали! Ужас, правда? Ну, я хочу сказать, могли бы просто ограбить, взять, что хотели, – душегубствовать-то зачем?

– Разве это было ограбление? – удивился Леонид.

– А что, нет?

– Ты в курсе, как именно это произошло?

– Ты об инъекции? Да, это, конечно, странно выглядит – для ограбления…

– В деле написано, что при нем не обнаружили бумажника, зато золотой перстень-печатка и цепь с крестом остались на трупе.

– Верно-верно, – закивал Илья. – Странно говорить о Родьке как о «трупе»! Этих сволочей ведь так и не нашли, верно?

– Нет, но, может, ты вспомнишь кого-то, кто мог иметь зуб на Кудрявцева?

Неожиданно Гольдштейн расхохотался, схватившись за толстые бока.

– Ну, ты даешь! – просипел он, закончив и пытаясь отдышаться. – Зуб – на Родьку? Кто – наши «клиенты», что ли? Так они, как видишь, совершенно безвредны, лежат себе под простынками, стынут и своей очереди дожидаются!

Леонид едва заметно поморщился. В отличие от большинства своих коллег он не любил шуток над покойниками. Своих «клиентов» Кадреску называл не иначе как «пациентами» и полагал, что они имеют право на соответствующее отношение тех, кто ими занимается.

– Естественно, я не имел в виду мертвых, – сказал Леонид. – А как насчет живых?

– Помилуй, Леня, ну какие могут быть враги у патологоанатома?! – развел руками Илья. – Хотя…

– Хотя?

– Ну, не знаю, не знаю… Может, зря только парня подставлю?

– Какого парня, Илья?

– У Родьки был ассистент-ординатор, Семен Суворов. Он его опекал – уж не знаю почему. Даже странно, понимаешь, ведь Родька не любил возиться с молодежью…

– И что с этим ассистентом? – поторопил Кадреску.

– Да выгнал он его, вот что! Вернее, просто так, конечно, Родька его выгнать не мог, но заставил искать себе место в другой больнице.

– А мотив?

– Говорил, что не сработались. Я, конечно, удивился, ведь до этого вроде бы прямо душа в душу… Но я тогда не был заведующим, а потому всей этой канители не знал: парень просто испарился в один прекрасный день.

– Думаешь, он мог затаить обиду?

– Мог? Не знаю.

– Еще кого-нибудь помнишь?

Илья отрицательно помотал головой.

– Ладно, тогда мне бы телефон и адресок этого Семена. Сделаешь?

* * *

С тех пор как я сообщила Тане о причине смерти ее дочки, мы не виделись. Что-то останавливало меня каждый раз, как рука тянулась к трубке. С одной стороны, я понимала, что должна позвонить, должна справиться о состоянии подруги, с другой… Вы не задумывались о том, какими виноватыми мы порой чувствуем себя перед теми, кто понес тяжелую утрату, хоть нашей вины в этом нет никакой? Я завидую людям, умеющим открыто сопереживать ближнему. Они знают, какие слова произнести, как обнять, погладить по голове или, наоборот, сдержанно пожать руку и похлопать по плечу. Я вот, например, таким умением не отличаюсь, а потому долго борюсь с собой, когда приходится идти на чьи-то похороны.

Но дальше откладывать разговор с Татьяной было невозможно, и я, дернув коньячку для храбрости, набрала ее номер. К моему удивлению, голос подруги в трубке звучал довольно бодро.

– Агния? Я так рада тебя слышать! – воскликнула она, как только я пробормотала слова приветствия.

Я вообще туда попала-то?

– Таня… Вот хотела спросить, как твои дела…

– Да ничего, спасибо, – ответила она. – Стараюсь как можно больше времени с дочкой проводить. Сегодня ходили в Эрмитаж, развиваемся, так сказать, культурно!

– Ну, молодцы! А как там Вовка?

– Держится. Может, забежишь как-нибудь? Чайку попьем, поболтаем?

– Конечно, – с готовностью согласилась я. – Я позвоню.

Повесив трубку, я упала на кровать и уставилась в потолок. Мы недавно заменили его на зеркальный, и теперь на меня сверху смотрела я, распростертая на цветастом покрывале. Не знаю, сумела бы я пережить смерть собственного ребенка? Даже думать об этом кажется мне кощунством!