Хищница - Джеймс Кэрол

– Но почему? Ведь в таком маленьком городе владелец бизнеса, по идее, должен всеми способами привлекать клиентов.

Кларк улыбнулся Уинтеру.

– Вы смотрите в самую суть. Знаете, мой отец говорил мне: если хочешь написать хорошую статью, нужно задавать правильные вопросы. Это единственный ценный совет, который он дал мне за всю жизнь.

– Так почему он ненавидит туристов? – снова спросил Уинтер.

– Потому что от него жена сбежала с туристом. По крайней мере, он так считает. А местные скажут, что Зак сам во всем виноват. Удивительно, что она вообще столько лет его терпела. – Внезапно Кларк посерьезнел. – Возвращаясь к правильным вопросам: кто вы такие и что вам надо?

Мендоза вытащила свой полицейский жетон.

– Следователь Карла Мендоза, полицейское управление Нью-Йорка.

– Ну вот, один вопрос прояснился, – с улыбкой сказал Кларк, взглянув на Уинтера. – А вы, молодой человек? Вы явно хотите, чтобы я и вас посчитал большим и важным полицейским из Нью-Йорка? Поэтому стоите и молчите. Но будь вы из полиции, вы столь же молниеносно достали бы свой жетон, как ваша подруга.

Уинтер улыбнулся и кивнул. Его раскрыли.

– Меня зовут Джефферсон Уинтер. Раньше я работал в отделе поведенческого анализа ФБР, а сейчас в свободном полете.

– В свободном полете, значит… – И он снова повернулся к Мендозе. – Хорошо, мы выяснили, кто вы, теперь скажите, что вам надо.

– Мы пытаемся найти информацию об убийстве Лестера и Мелани Рид.

– Без обид, но вы как-то припозднились, – засмеялся Кларк.

– Мы имеем основания полагать, что их гибель может быть связана с убийством, которое случилось сегодня рано утром в Нью-Йорке.

Кларк стоял и кивал, о чем-то размышляя.

– Хорошо, вы меня заинтересовали. Пойдемте ко мне в офис и поговорим.

– Вайолет сказала, что «Газета» больше не выходит.

– Не выходит, но это не означает, что у меня нет офиса.

Не говоря больше ни слова, Кларк перешел улицу и пошел по направлению к зданию, в котором ранее располагалось издательство «Газеты». Уинтер и Мендоза переглянулись и пошли за ним. У двери Кларк достал ключи, отпер дверь и вошел, подтолкнув ее плечом.

В зоне ресепшен время остановилось в далеком прошлом. Ремонта здесь не было очень давно. Как и в полицейском участке, комната была поделена на две части длинной стойкой. За ней были шкафы для хранения документов, стол, вешалка и старенький компьютер. Все вещи были словно из другой эпохи. Календарь на стене застыл на июле прошлого года.

Казалось, люди покидали это место в спешке. На столе стояла кофейная чашка и бумаги, стул стоял так, как будто сидящий на нем только что вышел в туалет и скоро вернется. Лампы были грязные, везде лежал слой пыли, а окна были такие же немытые, как и в кафе.

Кларк заметил взгляд Уинтера и грустно улыбнулся.

– Это грустная правда нашего существования. В конце концов все превращается в пыль и воспоминания.

– Это слишком глубокое утверждение для этого времени суток, – сказала Мендоза и повернулась к Уинтеру. – Напомни, зачем мы сюда пришли?

Уинтер прижал палец к губам, и Мендоза закатила глаза.

– Знаете, – продолжил Кларк, – трудно поверить, что когда-то здесь кипела жизнь, везде был шум и суета. Я пришел сюда начинающим репортером в пятидесятых, когда мне было пятнадцать. Мой дед тогда был редактором, отец – редактором новостей, а я сварил тогда столько чашек кофе, что и сосчитать невозможно. Мой дед основал эту газету в 1897 году. У него сердце бы разбилось, если бы он увидел эту комнату сейчас. Да и у меня оно разбилось.

Кларк пошел к двери в дальнем конце комнаты. Уинтер пошел было за ним, но Мендоза схватила его за плечо и остановила.

– Это все, конечно, здорово, но что конкретно мы здесь делаем? – прошептала она четко и быстро, еще раз дав Уинтеру повод вспомнить ее бруклинский акцент.

– Если хочешь, подожди снаружи.

– Ты серьезно?

– Серьезно. Нужно узнать побольше про Ридов, и Кларк может нам в этом помочь. Поэтому я остаюсь.

И Уинтер пошел к двери, через которую только что вышел Кларк. Поколебавшись несколько секунд, Мендоза отправилась за ним, всем своим видом демонстрируя раздражение. Дверь вела на узкую крутую лестницу. Кларк уже был наверху, и Уинтер прибавил шагу, чтобы догнать его. Поднявшись, они оказались на небольшой лестничной клетке с тремя дверями. Достав ключи, Кларк отпер первую дверь слева.

В отличие от зоны ресепшен в этом офисе было чисто и аккуратно. Чувствовалось, что здесь работал кто-то важный. Стол был дубовый, очень старый – возможно, он принадлежал дедушке Кларка. На зеленом кожаном регистрационном журнале стояла явная гордость – печатная машинка «Оливетти». Телефон с дисковым номеронабирателем, кассетный автоответчик – здесь все было как в антикварной лавке. Компьютер и современные гаджеты начисто отсутствовали. Ничто не говорило о том, что мы уже перешагнули порог нового тысячелетия.

На маленьком круглом столике стояла шахматная доска и фигуры. Игра была не закончена, и еще ни одна фигура не выбыла с поля боя. Эта деталь говорила о многом. Она демонстрировала, куда движется мир и каким было это место на тот момент, когда здесь остановилось время. Уинтер проанализировал ситуацию на доске. Шах и мат для белых достигался в пять ходов.

На шкафу для документов в горшке стоял спатифиллум с одним белым распустившимся цветком. Цвета – белый и зеленый – были настолько яркими, что казались искусственными по сравнению с выцветшими красками этой комнаты. Кларк подошел и осторожно протер листья. Мендоза нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, неохотно наблюдая за происходящим. Закончив с листьями, Кларк сел за стол и вернулся в настоящее. Он указал на стулья напротив, и Уинтер с Мендозой поняли, что он приглашает их сесть.

– Вы скоро умрете, да?

Кларк посмотрел на Уинтера своими водянистыми глазами. Ни у кого прежде он не видел столько всего во взгляде: надежда, отчаяние, счастье, грусть – там была вся его жизнь. И еще любопытство. Несмотря ни на что, любопытство сквозило через все остальное.

– Как вы это поняли?

– На тротуаре, когда вы смотрели в небо, у меня было ощущение, что вы видите его в последний раз.

Какое-то время Кларк ничего не говорил.

– Всегда кажется, что нет ничего хуже, чем узнать о надвигающейся собственной смерти. Но это не так. Если принять эту мысль, то она приносит с собой свободу. Вся эта суета теряет значение, а то, что ты считал само собой разумеющимся, превращается в чудо. Ну и что, что я не оплачу счета. Это вообще неважно. Зато я плакал, когда появился этот цветок, – сказал он, оглянувшись на спатифиллум. – Просто рыдал. Отчасти из-за того, что понимал, что вижу его цветение в последний раз, но в основном из-за того, что это самое восхитительное из всего, что я видел.