Табельный выстрел - Илья Рясной

«ТАК БУДЕТ СО ВСЕМИ ЖИДАМИ И ТЕМИ, КТО ПРОТИВ НАС», — было накорябано большими печатными буквами на желтой бумаге.

— Это послание прилепили на забор, — сказал капитан Абдулов.

После осмотра бригада возвратилась в Управление. Поливанову, двум его помощникам, а заодно и Абдулову выделили отдельный просторный кабинет с неказистой мебелью — тремя столами, двумя сейфами и множеством стульев. Начальство обустроили с большим комфортом поближе к владениям руководства Управления.

Поливанов любил толкучку и суету в таких вот оперских кабинетах и не хотел бы променять все это на самые роскошные апартаменты, пусть даже с телефоном кремлевской связи. В них царит какой-то дух бесшабашности и творческого поиска. Когда здесь не звучат анекдоты и хохмочки, тогда обсуждаются дела, строятся версии, планируются операции. Кто-то вытаскивает из сейфа пистолет, готовясь выехать на вызов или задержание. Кто-то пришел со встречи с агентом и теперь, воодушевленный интересной информацией, пытается наметить план мероприятий. Опера — это даже не производственный коллектив. Это братство, спаянное общим делом, риском и чувством долга.

Так что неудивительно, что эта деловая и вместе с тем какая-то домашняя безалаберная атмосфера воцарилась и в кабинете на четвертом этаже Свердловского областного Управления охраны общественного порядка.

— Выродки к воротам записку прилепили, — сказал Абдулов, продемонстрировав стандартный лист бумаги с угрожающей надписью. — Мол, бойтесь нас, люди. Смерть иноверцам.

С подачи москвичей еще не установленных фигурантов по делу начали именовать выродками, каковыми они наверняка являлись.

— Какой-то детский ход, — заметил Поливанов. — Помню, сразу после войны мальчишки в Москве баловалась. В 1946 году директор Мосторга стал получать угрозы на тетрадных листах, подписанные «Черная кошка». Меня тогда привлекали — мы засаду организовали и словили семиклассников. Они объявили, что из обостренного чувства социальной справедливости боролись с ворюгой, который в тылу отсиживался, когда их отцы воевали. Примерно тогда же МУР поймал шайку, которая на краже на улице Усачева оставила идиотскую надпись: «Взяла черная кошка». Потом еще одна шайка совершила разбой на улице Карягина с такой же записочкой. Хотя всех их взяли в течение нескольких суток, по Москве поползли слухи один глупее другого про каких-то замаскированных королей преступного мира, прикрывающихся этим псевдонимом. И пошло-поехало. Что ни кража, обязательно черную кошку рисовали. Такая мода пошла. Чаще безнадзорные подростки и мелкая уголовная шушера так развлекались. Но на мокрухах куда более серьезные люди работают.

— А может, подростки и оторвались, — предположил Ганичев. — Они бывают куда жестче взрослых. Вон в молодежных колониях какие нравы изуверские царят.

— Ой, не надо, я с вас смеюсь, — отмахнулся Маслов. — Чтобы пацан стоял и жрал апельсин, когда шестерых человек режут и душат? Конечно, может такое присниться. Но с очень большим трудом. У шпаны ведь на первом месте задор, нервы, показуха. А тут мы видим хладнокровное, хорошо продуманное душегубство.

— И на черта тогда это эпистолярное послание было оставлять? — недоуменно произнес Ганичев.

— Может, решили со следа так сбить, — выдал версию Абдулов.

— С какого? — недоумевающе спросил Поливанов. — Чтобы подумали, что черносотенцы опять в России завелись? У нас за национальность уже давно не убивают. Ну, скажут сгоряча — еврей жадный или татарин хитрый. На кухне под рюмочку про засилье чье-нибудь поговорят… Но убивать… Звучит как абсурд…