Демоны Микеланджело - Джулия Бьянки

Мрак медленно расслоился, из него выплыло бледное пятно. Призрачные линии сложились в профиль отца Джироламо. Его ноздри хищно вздрогнули, а пальцы резко сомкнулись на запястье — Микеланджело едва не выронил бутылку.

— Свет веры озаряет путь праведных! Греху самое место во тьме…

Проповедник замолчал и опустил голову, только костяшки четок щелкали в такт беззвучной молитве. Но синьор Буонарроти явственно ощущал, как комната наполняется светом (или его глаза просто привыкли к темноте). Тело святого отца чуть заметно раскачивалось, с пятки на носок — с носка на пятку, набирая амплитуду, дыхание сбилось и стало редким. Скульптор уже испытывал опасение, что дело закончится припадком с конвульсиями, вроде того, который он наблюдал, когда фра Джироламо впервые наслаждался гостеприимством семейства ди Медичи.

Он осторожно высвободил руку из чужих ледяных пальцев и поставил бутылку. Движение заставило святого отца встрепенуться, его рыбьи веки нехотя поднялись:

— Ты можешь обмануть кого угодно, Микеле, только не Господа. Только он один, Иисус Сладчайший ведает, как велик твой дар и твоя гордыня. Всякий художник способен изображать лишь самого себя, создает свой идеальный портрет, твои черты были очевидны в разбитой статуе. Ты выточил ее Микеланджело, именно ты…

— Не суть важно, раз статуи больше нет.

— Ошибаешься, друг мой, — святой отец вытянул вперед руку и раскрыл ладонь. Из нее брызнул луч ослепительно света. Захотелось зажмуриться, но присмотревшись, он понял, что в руке проповедника всего лишь кусочек белоснежного мрамора. — Догадываетесь, откуда это?

Синьор Буонарроти наконец-то использовал случай зажечь свечу, поднес лепесток пламени к обломку, пожал плечами:

— Кусок мрамора? В любой мастерской таких полно, да хоть в моей.

— То есть он вполне обычный?

— Да, именно так.

Отец Джироламо выпрямился и потер друг о друга сухие ладони.

— Этот кусок мрамора изъят мною лично с места, где была раздробленная статуя. И представьте себе, любезный Микеле, я тоже нашел его вполне обычным. Взгляни сюда, — он провел длинным, заостренным ногтем по отшлифованной части обломка. — Весьма достойна, но современная работа. Один знакомый — тогда он был начинающим скульптором — однажды поведал мне, как отличить статую современной работы от старинной. От долгого пребывания в почве мрамор покрывается сеточкой тончайших трещинок, годами они заполняются грязью и пылью, поэтому хорошо видны на белом фоне. Здесь никаких трещинок нет.

Микеланджело виновато потупился — именно он был тем заносчивым юнцом, который просветил фра Джироламо насчет азов профессии скульптора. Они частенько болтали о прекрасном в стенах палаццо ди Медичи. Оставалось радоваться, что он не удосужился рассказать безобидному чудаку в монашеской рясе о способах, которыми можно с легкостью придать новенькой мраморной скульптуре вид старинной (синьор Буонарроти считал, что изготавливает статуи ничем не хуже античных образчиков, и не видел причин брать за них дешевле). Однако нынешний отец Джироламо уже не был прежним любознательным монашком, и больше не нуждался в подсказках.

— Нам доподлинно известно, что статую опускали в чан с вином, — опытный проповедник, отец Джироламо поднес свечу к винной бутылке, подсветив рубиновую жидкость. — И это вино было красным! Ergo[19]на поверхности статуи должна была образоваться розоватая патина, однако ничего подобного нет. Единственно возможный логический вывод из этих фактов — некую античную статую подменили копией, и это сделал ты, каменотес! — указательный палец святого отца уперся в грудь Микеланджело. — Гордыня обрекает души адским мукам. Всякий грех ведет за собой другой, еще более страшный — ложь, подлог, убийство.

— Убийство? — скульптор аккуратно снял ткань с формы, хранившей черты упокоившегося Филиппе. — Синьор де Розелли умер в результате несчастного случая, так считает его врач.

Отец Джироламо поджал губы и покачал головой.

— Речь не о нем.

— Неужели?

— Нашли нового удавленника.

— Кого?

— Подмастерья из мастерской скарпелино Буонарроти.

— Что? — Микеланджело отказывался верить своим ушам. — Как его звали?

— Запамятовал. Стража снесла тело в мертвецкую Нового Госпиталя Святой Марии.

— Мне надо сейчас же пойти туда, это может быть ошибка! Недоразумение.

— Смерть господня чада взволнует тебя, Микеле, только если убиенный служил у тебя подмастерьем?

— По крайней мере, я выясню, кто убит, — скульптор потянулся за сброшенным впопыхах плащом. Мысль о глупом мальчишке, которого он оставил в рыночной таверне вгрызалась в его разум, не позволяя думать ни о чем другом.

— Ты уже опоздал! Погоди. Сядь, — святой отец с усилием усадил его на низкий, грубо сколоченный табурет, возложил на его плечи обе ладони, словно опасался, что скульптор вырвется и убежит. Слова прелата рассыпались по комнате с треском, как сухие горошины. — Гордыня большой грех, матерь всех грехов. Ты подменил статую и устроил фарс на потеху публике, чем сильно навредил розыскам душегуба. Теперь на тебе лежит вина за две жизни, которые были отняты сегодня.

— За две?

— Да. Юноша из певческой школы был задушен, пока ты дурачил одних простаков и развлекал других. За всякий грех должно дрожать ответ перед судом небесным либо земным! Тебе, Микеле, памятуя о нашем давнем знакомстве, я дам тебе шанс искупить свой грех. Если разыщешь душегуба, то получишь возможность уехать из Флоренции, славя милосердие нашего властителя и Господа Иисуса. В противном случае тебя четвертуют на площади, как виновного во всех этих убийствах.

— Святая Дева, я никого не убивал!