Бумажный занавес, стеклянная корона - Елена Михалкова

Все, кроме одного человека.

Джоник выпрямился и скрестил руки на груди.

– Вы оскорбили того, кто мне служит, – с пафосом, который был бы смешон, если бы в нем так отчетливо не звучало бешенство, сказал он. – И думаете, инцидент исчерпан?

Все переглянулись.

– Император… – мягко позвал Бантышев. – Корону поправьте. На уши съехала.

– Попу-то сам научился вытирать, или слуги помогают?

Джоник резко обернулся к бросившему последние слова Никите и осклабился:

– Слышь, конь вороной. Про задницу не тебе говорить!

– Ты о чем?

– Да ладно! – неприятная ухмылка на губах парня стала шире. – Здесь все свои! Можешь не скрывать историю успеха!

– Историю? – вкрадчиво повторила Анжела. Она сделала почти незаметный шаг вперед и оказалась перед мужем.

– А ты не знала? – удивился Джоник. – Никитушка, что ж ты милой не рассказал, как лег под Кацмана? Тебе ведь, говорят, понравилось. Стонал и охал на всю студию.

Вороной заморгал, и на красивом глуповатом его лице недоумение медленно, как в покадровой съемке, начало сменяться возмущением. Румянец набежал на щеки неспешной розовеющей волной, и даже рот для ответа Никита начал открывать до того плавно, словно в челюсти у него стояли два ржавых шарнира и обращаться с ними нужно было крайне бережно.

Зато жена его реагировала быстро.

– Сволочь! – выстрелила она. – Маленькая гнусная сволочь!

– Это ты Кацману скажи!

– Никита сам всего добился!

Джоник загоготал.

– Эти байки, дорогуша, впаривай поклонницам. Меня лечить не надо.

– Медицина здесь бессильна, – согласилась Кармелита.

Баширов перевел взгляд на нее. «Эту так просто из седла не вышибить», – сказал себе Бабкин.

Но Джоник фыркнул, и его уверенность померкла.

– Кто бы говорил про медицину! Доигралась со своей варёной кровью и заговорами, чернокнижница? Доколдовалась? Бог не фраер, он все видит! – в глазах Джоника блеснул фанатичный огонь. – Покарал тебя боженька, не отходя от кассы. Нянчи, говорит, своего урода корявого. Авось поумнеешь.

Кармелита окаменела, как Медуза Горгона, увидевшая свое отражение. Грегорович, сжав огромные кулаки, шагнул к Джонику, и тут же ему навстречу выдвинулся Жора.

– Стой на месте! – бросил Джоник телохранителю. – Он только под юбкой своей старухи такой бесстрашный. Кто ротацию перебил у Муриева? Кто перекупил все на «Общем радио»? Отвечай, сука!

– Че-го? – опешил Грегорович.

– О чем это он?

Встрепенувшаяся Анжела уставилась на Богдана. Даже носик у нее задвигался, как у лисы, почуявшей след то ли добычи, то ли хищника куда более опасного, чем она сама.

– Та-дам! – хлопнул в ладоши Джоник. – И снова на арене дамочка, которой никто ничего не рассказал! Не плачь, милая, я тебя утешу!

Он прижал пальцы к губам и послал жене Никиты воздушный поцелуй, в его исполнении отчего-то выглядевший куда более скабрезным, чем любой непристойный жест.

– Дурочка ты с переулочка! Валяй, спроси у Грегоровича, что он нахимичил с ротацией!

Джоника несло. В эту минуту он был почти прекрасен в своей вдохновенной ярости. Злобное торжество удивительным образом придало его лицу нечто значительное. Он походил на шамана, свирепо камлающего с бубном перед своим диким племенем в ожидании бури.

И буря надвигалась. Закручивались смерчи, свистел бичом ветер, оставляя раны на ломающихся деревьях. Пахло не просто грозой, а ударом стихии, с жертвами, разрушениями и половодьем.

– Ах ты гнида! – взвыл Грегорович, на глазах утрачивая остатки душевного равновесия.

Но судя по взглядам остальных, замечание о ротации, которого Бабкин не понял, что-то изменило в раскладе сил. Только что все племя было объединено дружной ненавистью к шаману, и вдруг коллектив аборигенов распался. Каждый остался сам за себя.

– Богданчик, мы ему не верим, – неубедительно выкрикнула Медведкина. – Ринат, ну зачем ты всё портишь! Ведь такой день хороший! Солнечный, дивный праздник!

Балерина широко развела руки, словно намереваясь обнять весь мир.

«Ой, зря», – охнул про себя Бабкин.

И не ошибся.

– Шлюха голос подала? – удивился Джоник и приложил к уху ладонь. – Ась? Не слышу? Что ты там блеешь, овца просветленная?

Татьяна застыла с разведенными руками.

– Как? – запинаясь, переспросила она. – Шлюха? Боже мой…

– Я его убью! – проснулся, наконец, Никита. – Держите меня, я его убью!

Анжела, послушная воле супруга, бережно схватила его под локоть. Ее легкого прикосновения оказалось достаточно, чтобы удержать Вороного на месте.

– А что, неправду сказал? – рассмеялся Джоник. – Шпагат всея Руси, блин! Под любого ляжет за полтора ляма.

– За полтора?! – ахнула балерина.

– Давай за два! – великодушно согласился Джоник. – Я не жадный. Сам бы на тебя не полез, даже если бы ты мне приплатила. Но мало ли чуваков с извращениями. Со всех просторов страны прутся!

После этих слов на несколько секунд наступило затишье. Сергей окинул взглядом поле боя. Кармелита так и стояла, оцепенев. Медведкина хватала воздух ртом, беспорядочно взмахивала руками и, кажется, пыталась выдавить слезу, но слеза упиралась и не желала покидать родной глаз. Никита Вороной топтался на месте. Грегорович что-то очень тихо втолковывал на ухо Олесе Гагариной, согнувшись почти пополам. Единственным, кто сохранял невозмутимость, оставался телохранитель Баширова.

Теперь Бабкин осознал, отчего Джоник нигде не появляется без охранников. На его месте он нанял бы взвод, а не двоих.

– Э! Чего ты ей там нашептываешь? – окрикнул Джоник. – Гагарина! На меня смотри!

Он щелкнул пальцами, откровенно куражась.

– Зачем мне на тебя смотреть? – удивилась Олеся. – В зоопарке я на днях уже была. А в джунгли меня не тянет.

– Тебя в сказку тянет, – согласился Джоник. – Русскую. Народную. К трем богатырям.

– Мне и одного хватит.

На этот раз Сергей догадался, о чем речь. Олеся была замужем за известным танцором современного балета, несколько лет назад организовавшим свое шоу. Выступал танцор под псевдонимом «Иван-царевич». Фигура у него была атлетическая, глаза голубые, а кудри золотые. Чем не богатырь?

– Да хорош врать! – Джоник засмеялся. – Про тебя тоже все известно.

После тех разоблачений, которыми выбили из строя половину армии Грегоровича, Бабкин ожидал от Гагариной осторожности. Но Олеся сверкнула в ответ белоснежной улыбкой и повела плечом:

– Не жмись, Ринат. Руби правду-матку! А то закисли мы совсем без свежей струи.