Любовница смерти - Борис Акунин

— Никишу. Ну Никифора, Аваддона. — Петявсхлипнул. — Он словно не в себе был, всё повторял: решилось, кончено,теперь только дождаться Знака. Я ему говорю: может, Знака еще и не будет, аНикиша: нет, будет, я знаю точно. Прощай, Петушок. Больше не свидимся. Ничего,говорит, я сам этого хотел…

Тут рассказ прервался из-за нового приступа рыданий, ноКоломбина уже поняла, в чем дело.

— Что, был Знак?! — ахнула она. — ЗнакСмерти? Выбор подтвердился? И теперь Аваддон умрет?

— Уже, — прорыдал Петя. — Я прихожу, а тамдвери нараспашку. Дворник, домовладелец, полиция. Повесился!

Коломбина закусила губу, прижала к груди ладонь — такзаколотилось сердце. Дальше слушала, не перебивая.

— И Просперо тоже был там. Сказал, ночью не мог уснуть,а перед самым рассветом явственно услышал зов Аваддона. Встал, оделся и поехал.Увидел, что дверь приоткрыта. Вошел, а Никифор, то есть Аваддон, в петле. Уж иостыть успел… Полиция про клуб, конечно, ничего не знает. Решила, что Просперои я — просто знакомые удавленника… — Петя зажмурился, очевидно, вспомнивужасную картину. — Никиша лежит на полу. На шее синяя борозда, глазавыпучены, язык весь огромный, распухший, во рту не помещается. И запахчудовищный!

Петя затрясся, клацая зубами.

— Выходит, был Знак… — прошептала Коломбина иподняла руку, чтоб перекреститься (не от набожности, конечно, а по детскойпривычке), да вовремя спохватилась. Пришлось сделать вид, что поправляет локон.

— Кто же это теперь скажет? — боязливо поежилсяПетя. — В стихотворении про Знак ничего нет.

— В каком стихотворении?

— В предсмертном. У наших так заведено. Перед тем, какобвенчаться со Смертью, непременно стихотворение сочинить, без этого нельзя. Проспероназывает его «эпиталамой» и еще «мигом истины». Он дал городовому полтинник, итот позволил списать. Я тоже себе скопировал…

— Дай! — потребовала Коломбина.

Выхватила у Пети мятый, закапанный слезами листок. Прочласверху, крупно: «Загадка». Очевидно, название.

Но при Пете прочесть «эпиталаму» было невозможно. Он сновазавсхлипывал, принялся пересказывать историю по второму разу.

Тогда Коломбина взяла его за плечи, подтолкнула к двери исказала одно-единственное слово:

— Уходи.

Точь-в-точь как накануне ночью, уже после всего, сказал ейПросперо. Только еще для пущей эффектности пальцем указала.

Петя умоляюще посмотрел на нее, немного помялся на месте,повздыхал и побрел прочь, как побитая собачонка. Коломбина нахмурилась. Неужтоона вчера выглядела так же жалко?

Изгнание плачущего Пьеро доставило ей нехорошую, нобезусловную радость. У меня определенно есть задатки роковой женщины, сказаласебе Коломбина и уселась к окну читать последнее стихотворение некрасивогочеловека, носившего при жизни некрасивое имя Никифор Сипяга:

Загадка

Недоброй ночью, нервной ночью

Клыками клацает кровать

И выгибает выю волчью,

И страшно спать.

Спать страшно, но не спать страшнее.

Сквозь бельма белые окон

Скелеты ясеней синеют.

Их скрип, как стон.

Еще я есть на этом свете.

Я — тяжесть, трепет и тепло.

Но в доме Зверь, снаружи ветер

Стучит в стекло.

А будет так: снаружи ветер.

Урчит насытившийся Зверь,

Но только нет меня на свете.

Где я теперь?

Коломбине вдруг стало невыносимо страшно — впору за Петейбежать, просить, чтоб вернулся.

— Ой, мамочки мои, — прошептала femmefatale. — Какой еще Зверь?