Любовники чертовой бабушки - Людмила Милевская

— Не может быть, — сказала я, выпив нервных лекарств, —этого просто не может быть.

Видимо, мой муж знал толк в лекарствах, потому что каплиподействовали. Я пришла в себя и полезла под антикварный диван. Никакой кровитам не было, хотя дело так и не дошло до влажной уборки — труп помешал, онвыпал из шкафа.

Я метнулась в прихожую и (не чудо ли!) обнаружила своишлепанцы, о пропаже которых так подробно жаловалась Ганусе. Поход в ваннуюувенчался полным провалом. Мой халат, в отсутствие которого так долго не моглаповерить Гануся, лежал на своем обычном месте: между стиральной машиной и полочкойдля белья.

— Что все это значит? — добила меня резонным вопросомГануся.

Она не смирилась с потерей моей лисьей шубы, кожаной юбки ифранцузских сапог и кипела негодованием:

— Где твой труп, черт побери?! Или его мне найди, или тебяпришибу и потащу голой в парк на скамейку!

Угроза серьезная для любого, кто знает мою Ганусю.

— Сама ничего не пойму, — растерянно лепетала я. — Делаетэтот труп все что хочет, не считаясь ни с чьими интересами.

— Да-а, куколка, плохи твои дела, — прозрела Гануся, с больювглядываясь в мое лицо. — Это все одиночество. От него у кого хочешь крышапоедет.

— Окстись, — подпрыгнула я, — только вчера развелась и, кабыне труп, была бы довольна. А может, и счастлива.

— Но труп появляется и исчезает, а это значит, что крышатвоя слегка съезжает. Надо решительно менять твою жизнь. Куколка, у тебяпсихическое расстройство, и я знаю причину.

— Ну? — содрогаясь, спросила я.

— У женщин так бывает от воздержания, — сокровенно поведаламне Гануся.

Я вздохнула, признаюсь, с большим облегчением, вздохнула исообщила:

— Это не про меня. Вчера перед разводом имела прощание смужем. Он так поразил меня, что я опять завела разговор о мире. Но он ни вкакую.

— Почему?

— Сказал, что ему надоела моя нищенская зарплата. Он нашелприличную женщину, которая даст ему то, чего он достоин: бирюзовый «Майбах» игодовой абонемент в гольф-клуб на Канарах.

— Кошмар! — ужаснулась Гануся и давай мне внушать:

— У тебя счастья не будет до тех пор, пока ты кормишьальфонсов. Нельзя быть добрячкой такой. Ты буквально все всем раздаешь. Вотскажи, зачем ты, дурища, обещала мне шубу, юбку и сапоги? Я и без шубы обязаналучшей подруге помочь. А как ты одариваешь мужчин, просто тошно смотреть! И ещепотом всех убеждаешь, что это они одарили тебя.

— Не правда, — пискнула я, но Гануся прикрикнула:

— Лучше молчи! Будто не знаю, что квартира тебе досталась отпокойных родителей, картину ты намалевала сама и жутко себе польстила, асделать ремонт помогала тебе бабуля на свои похоронные. И пашешь ты как толпапап Карл за растрату, а потом еще врешь, что квартира — труд коллективный.

Я разрыдалась. Да, вру иногда от стыда и боли, но развеможно так безжалостно разоблачать меня, разнесчастную?

— Не реви, а лучше берись за ум! — приказала Гануся.

— Легко тебе говорить. Ты красивая, — сквозь слезыпрохлопала я.

— Ты, куколка, тоже не хуже. Ну, е-мое! Ты же красавица!Могла бы мужчинами руководить, а не ползать перед ними на брюхе. Да еще искрываешь это перед подругами. Как ты врешь! Иной раз как начнешь хвастатьсвоими победами, я готова сгореть со стыда. Знаю, тебе Нинусик советует. Онакак психолог уверена, что хвастовством ты повысишь самооценку. Но видела бы тысебя, когда врешь. У тебя же крупным шрифтом на лбу написано: НЕ ВЕРЬТЕ! ЯОТПЕТЫЙ УРОД!

— Не правда, — хлюпнула я. — Я никогда не хвастаю и не вру.

— Ну е-мое! — возмутилась Гануся. — Не ты ли хвалила свойтруп?

— Вот именно, я лишь тогда хороша, когда уже труп, а живаяпохожа на серую мышь, пока не накрашусь. Мужья думают, что женятся накрасавице, а утром находят в своей постели тусклую блеклую моль.

— Прекрати! — рассердилась Гануся. — Я тоже, когда умоюсь,не так хороша, как до этого, но мои мужчины мирятся с метаморфозой. И твоимириться должны. Все, пора ставить жизнь твою непутевую на колеса! Этим займусья сама, а то трупы уже ей мерещатся! Ну, е-мое, до чего себя довела! Вот что,не хнычь, есть у меня на примете один милый парнишка…

Я не имела бы ничего против парнишки, когда бы не опыт,кстати, очень плачевный: как только Гануся начинает ставить мою жизнь наколеса, жизнь эта сразу слетает с колес. А у меня и без этого масса проблем.Хватит с меня быстрорастворимого трупа.

Если к трупу примкнет и милый парниша — боюсь, что невыдержу.

Все это в сдержанной форме я объяснила Ганусе, сладострастноохающей и ползающей по таджикскому ковру. Я-то объяснила, но ей было не доменя.

— Разве можно тебе верить? — проводя рукой по пышному ворсу,гневно вопросила она и без всякого перехода пришла в восторг:

— Ну е-мое! Боже, какой ковер! Словно новый! Ни пятнышка! Апахнет-то как! Зашибись! Фиалка? Нет, роза. Или лилия? — гадала она, поводяносом перед ковром.

Я наклонилась и тоже понюхала:

— Да, приятные запахи.

Гануся воспряла духом.

— Я бы на твоем месте, чтобы загладить свою вину, продаламне этот ковер, и дело с концом, — заключила она и спросила:

— Зря, что ли, я готова была с трупом связаться?

— Прости, но ковер я продать не могу. Он мне дорог какпамять о моей милой свекрови, — начала было я, но Гануся свирепо меня перебила:

— Ну е-мое, снова врешь! Не потому ли ты бледная, какпоганка, что свекрови всю кровь сдала? Вурдалаки, е-мое, отдыхают там, гдеприсосалась твоя свекровь! Ха, эта упыриха тебе подарила ковер! И ты эту дрянь,этот ее подарочек, пожалела для лучшей подруги? Которая, между прочим, за тебяи в воду, и даже в огонь! И трупы готова таскать!

Мне стало стыдно.

— Хорошо, — пискнула я. — Считай, что ковер уже твой.

— Ну, е-мое! — взревела Гануся. — Образец ты беспомощности!А все потому, что с головы до ног напичкана принципами и связана по рукам иногам моралью. Не можешь и шагу без них ступить. Хуже всего, что ты и менявремя от времени всем этим дерьмом заражаешь. Нельзя жить по совести, надо житьпо уму.

— Я по уму и живу, — сообщила я шепотом.

— Значит, нет у тебя ума! Вот зачем ты хотела мне подаритьдорогущий ковер?

Запнувшись, Гануся махнула рукой и простила меня: