Вечная загадка Лили Брик - Евгения Грановская

В кафе «Плезиръ» народу было мало. Трое молодых людей в худых пальто пили из стаканов бледно-желтую гадость, которая именовалась здесь чаем. У окна сидела пожилая дама потасканного вида и цедила что-то из рюмки маленькими глоточками. Маяковский заказал пирожных и кофе. Родченко попробовал было опротестовать заказ, но поэт решительно его пресек.

– Саша, я в Берлине пять ночей кряду не отходил от игрального стола. У меня полные карманы денег.

– Выходит, везло? – поинтересовался Родченко.

– А то как же. Ты же знаешь, я на фортуну не полагаюсь, я эту барышню хватаю за подол и тащу к столу.

Маяковский осмотрел стены кафе, задержался взглядом на разрисованной стене, усмехнулся и тихо проговорил:

– Сижу под фрескою, эклеры трескаю.

Подошедший половой, малый в грязном переднике и с рыжеватой, словно крашенной хной, бородой, поставил перед друзьями кофе и вазочки с пирожными. Хотел идти, но Маяковский его остановил.

– Видишь тех, у окна? – тихо спросил он полового.

– Ну, – ответил тот.

– Принеси и им по пирожному. И чаю им завари – настоящего, а не этой ослиной мочи.

Половой посмотрел на поэта с сомнением.

– Ну? Сам пойдешь или мне тебя на кухню на руках отнести? – грубо поинтересовался у него Маяковский.

Половой вздрогнул, кивнул и заспешил к буфету.

– Видно, у тебя и впрямь деньги завелись, – сказал Родченко, нюхая ароматный кофе и улыбаясь. – Настоящий «мокко»!

– Кофе может быть только настоящим, иначе это не кофе, а… – тут Маяковский прибавил смачное словцо, из тех, что не всякий редактор решится напечатать в газете.

– Ты обещал рассказать какую-то историю, – напомнил другу Родченко.

– Историю? – Маяковский прищурился. – Ах да. Историю. Ну, слушай. Сижу я, значит, в этом «Курфюрстен-отеле», играю в карты. Две ночи мне не прет, денег не осталось, в голове от бессонных ночей липкая одурь. Сигары дымят, коньяком воняет, баба с подносом вокруг стола круги наматывает. В горле сушняк, в глазах – песок. Все вокруг как в тумане. И вот выныривает из этого тумана лысая голова. Этакое колено с ушами. Глазами хлоп-хлоп и говорит: «Вы, – говорит, – херр Владимир Маяковски? Русский поэт?» «Яволь, – отвечаю, – херр. Но с маленькой поправочкой: не русский, а советский. Мы, – говорю, – в СССРе различий между нациями не делаем. Нам главное, чтобы человек был хороший. У нас, – говорю, – классовый подход». Он опять глазками хлоп-хлоп, а потом улыбнулся, вроде как шутку оценил, и говорит: «Я слышал, херр Маяковски, что вы в близких отношениях с фрау Брик. Это так?» И улыбается мерзко так. Хотел я ему улыбочку с вывески стереть, но пожалел. «А почему, – говорю, – вас это так интересует? И откуда вы это слышали?» Ну, тут это колено с ушами…

– Изволите еще чего-нибудь? – проворковал над ухом Маяковского подобострастный голос полового.

Маяковский поднял голову и несколько секунд смотрел на полового так, словно не мог взять в толк, откуда тот взялся, потом ответил сухо:

– Молока летучей рыбы, да не на кончике ножа, а в серебряном половнике. Сделаешь?

– Э-э…

– Ладно, иди, – усмехнулся Маяковский. – Спасибо. Ничего не надо. Ну, чего встал? Ступай, любезный, ступай!

Половой покивал головой, повернулся и удалился, вихляя толстым задом и все время оглядываясь.

– Думает, должно быть, что я дипломат, – усмехнулся Маяковский. – Костюмчик-то на мне – чистый твид.

– Ты отвлекся от рассказа, – напомнил Родченко, уплетая эклеры, вкус которых за последние годы успел подзабыть. – Что было дальше? Откуда это «колено с ушами» знает Лилю?

– Да в том-то и дело, что не знает. «Я, – говорит, – слышал, что фрау Брик – первая леди Москвы. И что у нее собирается весь цвет московской богемы. Художники, писатели, политики…»

Маяковский отхлебнул кофе, почмокал толстыми губами и продолжил:

– Ну, вот. «Вам, – говорит, – не составит труда отыскать одну вещь». «Какую вещь?» – спрашиваю. «Одно недорогое украшение, – отвечает. – Кольцо с черным камнем. Сущая безделушка, но мне дорога, поскольку я коллекционирую подобные вещицы». «Что же в нем хорошего, – спрашиваю, – в этом кольце, если оно такое дешевое?» «А оно, – отвечает, – когда-то принадлежало вашему императору Николаю Романову, а потом он подарил его балерине Кшесинской, в которую был влюблен».

– Кшесинской, значит, – сказал Родченко, посмеиваясь и уминая третий эклер подряд. – Ну-ну. И что дальше?

– А дальше, Саша, этот лысый херр рассказал, что колечко находится у молодого человека по имени Андрей Арманд.

– Арманд? – Родченко замер с открытым ртом. – Уж не тот ли самый Арманд?

– Тот самый, Саша, тот самый, – Маяковский достал из кармана портсигар, открыл крышку, вынул папиросу и небрежно вставил ее в угол большого рта. Прикурил от спички и снова заговорил. Папироса ритмично, в такт шевелящимся губам, дергалась у него во рту: – Когда Ильич прибыл из Германии, он вместе с Крупской и Инессой Арманд поселился в доме…