Дорогой Жан… - Яна Ржевская

Но вот то, что ты писал о глупости и промедлении… Андре, как жаль, что меня нет рядом, чтобы хорошенько отругать тебя! Выбрось это из своей умной головушки, мой дражайший Ланцелот Архивный! Ты – и глупость? Ты – и промедление? Я готова поклясться на святой книге, что никто на твоем месте не сделал бы большего и не сделает. А раз так, что толку сокрушаться о несбыточном? Если Господу будет угодно помочь тебе в твоем труде и поиске, он сотворит это и без дара всеведения, поверь. Ты просто делай то, что так хорошо умеешь – надейся, верь и трудись ради истины. Я молюсь о тебе и тех бедных девушках, при мысли о которых сердце сжимается от страха и жалости.

Твоя кузина Ортанс.

20 октября 1933 года, Сен-Бьеф,

Нормандия

Дорогой Жан,

Мои ночные прогулки не прошли даром, я – вот же насмешка судьбы – простудился. Если бы болезни, гнездящиеся в человеческом теле, обладали собственным рассудком, о, в какое негодование впала бы сейчас моя главная мучительница, нагло потесненная столь обыденными захватчиками – насморком, кашлем и лихорадкой. Разве не ирония судьбы? Свыкнуться с мыслью о коварном и злобном враге непреодолимой силы, сражаться с ним за каждый день и час жизни, чувствуя мертвенный холод приближения конца – и поддаться этому? Осталось, право же, только умереть от простуды – вот будет пошлая глупость. Доктор Мартен мне в жизни этого не простит! Столько трудов… Я подозреваю, что он собирается написать какую-нибудь статью о моем случае, и ни за что не хотел бы его разочаровать. Уж это я ему должен за непрестанную заботу и волшебные пилюли.

Жан, я смеюсь, кашляя от этого смеха, и если бы ты видел меня сейчас, закутанного в кучу старых пледов и одеял, греющего руки о кружку с вином, – ты принял бы меня за одного из персонажей Бальзака или Гюго, какого-нибудь старого нищего или скупца, умирающего на груде золота. Но единственное золото, что еще мне доступно, скользит в оконную щель солнечным лучом и касается моих рук, не в силах их согреть.

21 октября 1933 г

Почтамт города Сент-Илер-де-Рье,

абонентский ящик на имя

г-на Мерсо

От г-на К. Жавеля,

Тулуза, ул. Св. Виктуарии, 12

ВЕРНУТЬ С ПОМЕТКОЙ

«АДРЕСАТ ВЫБЫЛ»

Пьер,

Надеюсь, что ты достаточно часто заглядываешь на почтамт. Помнишь, четыре года назад, как раз в то проклятое лето, Клэр неделю гостила у тетки по отцу, мадам Дюпри? Господин Дюпри – брат мужа моей сестры, и мы не то чтобы дружим домами, но видимся.

Несколько дней назад они всей семьей приезжали в Тулузу по случаю помолвки старшей демуазель Дюпри. Так вот, друг мой, чтоб не бередить излишними подробностями… В тот визит Клэр поссорилась с одной из младших Дюпри, и маленькая мерзавка украла у нее дневник, а потом, уличенная в краже, заявила, что выкинула его. То ли спустя годы паршивка подросла и поумнела, то ли просто совесть не давала ей спокойно жить, но дневник она привезла с собой, чтобы вернуть хотя бы родным Клэр. Правда, побоялась сделать это сама. А поскольку я для девочек Дюпри что-то вроде семейной феи-крестной, она обратилась к «милому дядюшке Клоду» с просьбой как-нибудь это уладить и все такое…

Пьер, я знаю, что ты думаешь о Жане Сантери, но он уверен, что Клэр его дочь. И ради памяти Амелии так оно и должно оставаться. Потому мне было невозможно просто оставить дневник у себя, чтобы отдать его тебе, но так же невозможно и отдать – без тебя. Да простит меня господь, я воспользовался тем, что дневник состоит из двух тетрадей, сшитых вместе. Помнишь Кристофа Леворучку, что проходил год назад по делу о фальшивых векселях? Он сделал для меня копию дневника, расшил его и сшил заново – с поддельными тетрадями. У тебя будет одна подлинная часть дневника, написанная рукой Клэр, у Сантери – другая. Это справедливо, Пьер.

И главное, ради чего я пишу это сейчас, а не жду твоего возвращения. Я не доверю дневник почте, но вот выписка из последних страниц. Ты поймешь, о чем это, как понял я. Понял – и содрогнулся. Пьер, ты не нуждаешься в моих просьбах найти эту тварь, но ради всего святого… Я любил Клэр, как собственную дочь, которой у меня не было и не будет. Я собирался, сославшись на дальнее родство с Жаном, оставить ей наследство… Не дай нам бог переживать тех, кто должен пережить нас. Надеюсь, что этот дневник станет гвоздем в крышку Его гроба.

Твой Клод

Дневник Клэр Сантери

7 августа 1929 года. Я так счастлива, что, кажется, должна светиться изнутри. Удивительно, как другие не видят этого? Странно подумать, что еще совсем недавно я не знала человека, который скоро станет для меня самым дорогим на свете. Нет – уже стал!..

12 августа 1929 года. Мой Друг говорит, что на мне печать ангела. И смотрит так восторженно и благоговейно, что внутри меня рождается тихий сладкий стыд, и радость, и нежность, такая нежность, что я даже слов не могу подобрать, чтобы выразить ее – да и как бы я посмела? Хотя я заканчиваю образование, но рядом с ним чувствую себя маленькой наивной девочкой, так много он знает обо всем на свете. А когда говорит о великом храме, который будет построен из чистых душ, чтобы даровать счастье и покой нашей милой родине – о, я вся трепещу, словно слушаю мессу…

15 августа 1929 года. Завтра я уезжаю к тетушке Элен. Так больно, что не увижу Друга целую неделю. Мне нездоровится, и мы провели вместе больше времени, чем обычно – я почти рада своему нездоровью из-за этого. Мы снова говорили о храме. Жанин и Колетт уверяли, что все мужчины по природе наглы и развратны, что наедине с девушкой у них мысли только о порочном. Но он не таков! С ним я чувствую себя в полной безопасности, он ни разу не взглянул на меня, как, бывало, смотрели мужчины на улице. Я набралась храбрости и спросила, нравлюсь ли я ему. Как глупо это было! Но Друг лишь улыбнулся и сказал, что у каждой души в храме спасения свое место. Кто-то может стать лишь фундаментом и не должен желать большего, кто-то – часть мощных стен, а я – окно над алтарем, через которое будет литься божий свет, озаряя храм. И что могут после этого сказать мне Жанин и Колетт? Бедные они, бедные, как им не повезло, что они не встретили такого человека. Скорее бы вернуться!..

28 октября 1933 года, Сен-Бьеф,

Нормандия

Дорогой Жан,

Я перебрал прошлые письма и только по датам понял, что с последнего из них прошла неделя. Время летит пугающе. Днем я еще как-то нахожу себе занятие, притом самые простые дела требуют столько сил, что это отлично меня занимает. Сходить к колодцу за водой, набрать веток для растопки и принести дров – я делаю это с медлительностью и неловкостью деревянной куклы на нитках, управляемой бродячим артистом. Но все же делаю, и чем это не повод для гордости в моем положении?

Простуда прошла быстрее, чем я опасался. Лишь пара дней в лихорадке, среди горячих алых теней, пляшущих по стенам, а потом я очнулся, слабый и опустошенный, но успокоившийся, словно с горячечным бредом ушла какая-то тень, которой я не замечал, но вот она исчезла – и стало светлее. К счастью, за эти два дня ко мне никто не приходил, даже доктор Мартен, мой единственный неизменный собеседник. Как-то я сказал ему наполовину в шутку, что не уверен, существует ли он в действительности или является лишь плодом моего воспаленного воображения. Что, если все вокруг лишь бред? И Сен-Бьеф, и Дом на холме, и даже строки Ларошфуко, которые я могу просто помнить по памяти. Мартен посмеялся вместе со мной подобному предположению. Но могу ли я сам, по собственному желанию отличить явь от сна? Сегодня днем я спустился в Сен-Бьеф, предварительно сменив костюм и рубашку и чисто, как мог, выбрившись отцовской бритвой. Подозреваю, что вид все равно имел жалкий, потому что двое или трое встреченных прохожих покосились на меня странно, а какая-то мамаша поспешила убрать ребенка за свою широкую юбку. Зато в аптеке я столкнулся, представь себе, со старым филином Греноблем. Он лет на тридцать старше меня, а как держится! – позавидовать можно. Высох, правда, как скелет, и опирается на палку, а под другую руку его поддерживала прелестная синеглазая блондинка. Мы раскланялись, он представил меня своей внучке, демуазель Кристине. Два светских господина, которым на двоих исполнилось около полутора сотен лет – препротивное, должно быть, зрелище рядом с цветущей нежной юностью Кристины. Неудивительно, что девочка смотрела на меня почти испуганно. Кстати, старик постепенно выживает из ума. Он назвал меня Жаном, но сразу же поправился, извинившись со старомодной изысканностью. А по мне пробежал холод, словно кто-то – как говорят – наступил на мою могилу.