Бумажный занавес, стеклянная корона - Елена Михалкова

Когда Андрей только встретил Джоника, тот показался ему зверьком. Кем-то, скажем, из джунглей: быстрым, нервным, перебегающим с ветки на ветку. И очень неуютно чувствующим себя среди людей. Будучи умным существом с высокой приспособляемостью, мальчик, которого когда-то звали Ринатом Башировым, виртуозно научился притворяться. Но иногда в нем прорывались звериные черты. Все окружающие становились чужаками, опасными чужаками, с которыми можно не церемониться – бросаться и рвать зубами.

Решетников никогда не знал, укусят его или ласково потрутся головой.

Джоник умел быть обаятельным. Среди своих, когда он мог позволить себе расслабиться и не играть в звезду рэпа, из него через край било мальчишество. Он мочился с балкона пятого этажа неимоверно пафосной гостиницы. Подвозил на мотоцикле старушку-соседку (старушка оказалась крепкой закалки и по прибытии в место назначения попеняла Джонику, что медленно ехали). Выкрасил своего йоркширского терьера в ярко-синий цвет и две недели морочил всех, уверяя, что это новая порода, привезенная из Занзибара.

Но чем дальше, тем сильнее Джоник бронзовел. Легкость утрачивалась. Он стал относиться к себе со звериной серьезностью, и тем, кто уязвлял его гордость, мстил жестоко и по-взрослому.

Если он прознает о тайнах своего администратора, на работе Решетникова можно ставить крест.

«И хорошо, если только на работе».

… – Далеко собрался?

Андрей в долю секунды сжал себя в кулак. Обернулся и послал Джонику самую непринужденную улыбку:

– Проветрить башку.

Юноша оскалил мелкие зубы.

– Смотри, чтобы ветром тебе ее напрочь не снесло.

Решетников широко улыбнулся в ответ и по-дурацки мотнул головой, показывая, что принял его слова за шутку. Но внутри что-то провалилось от горла до живота, большое, холодное, как будто он проглотил гигантскую лягушку.

Если Джоник узнает…

Все-таки испортил ему настроение финальной репликой, маленький паршивец. Теперь хочется только забиться куда-нибудь и не отсвечивать.

Андрей свернул к бильярдной. Шары он катал отлично, и это занятие его успокаивало.

Но добраться до бильярдной Решетникову было не суждено. Послышались тихие шаги, и мягкий голос позвал:

– Андрюша! Можно тебя на минуточку?

6

Дверь подалась на удивление легко. Перед Бабкиным вырос прямоугольник черного пространства, в глубине которого что-то шелестело, шуршало и трепетало, словно по залу беззвучно летали сотни бабочек. Сергею показалось, что он ощутил на руке легкое, почти неуловимое прикосновение. «Что за чертовщина!»

Он вслепую зашарил ладонью по стене, нащупывая выключатель. Окон в комнате не было, либо их наглухо закрыли ставнями, так что шуршащая темнота разлеглась перед Бабкиным сыто и вальяжно, как наевшаяся кошка, знающая, что ее никто не побеспокоит. Слабого света, падавшего из-за его спины, не хватало: он рассеивался на пороге, словно не решаясь пройти дальше.

Выключателя не было. Бабкин включил фонарик на телефоне, прикрыл за собой дверь и шагнул темноте навстречу.

Зашуршало громче, словно тьма приветствовала его. Сергей представил насекомых, которые вспархивают со стен, и ему стало не по себе.

Пахло, впрочем, не бабочками. Пахло чем-то искусственным, вроде слабого освежителя и, может, быть, ковров…

Бабкин провел лучом фонаря по стенам и остолбенел.

Комната была огромной. Не комната, а громадный зал, дальняя стена которого терялась где-то вдалеке. «Тому, кто знаком с пятым измерением…» – вспомнилось Сергею.

Но здесь не было попугаев.

По стенам друг над другом, в три ряда, висели костюмы. Лиловые пиджаки, аквамариновые брюки, золотые рубашки, малиновые плащи и что-то совсем уже невообразимое, вроде комбинезона аквалангиста, обсыпанного сияющими стразами. Часть этого богатства хранили от пыли прозрачные полиэтиленовые чехлы. Они шуршали и волновались при малейшем движении воздуха.

Бабкин стоял в самой огромной гардеробной комнате, которую ему доводилось видеть. И даже сотня попугаев ара в брачном танце не смогла бы конкурировать с окружавшим его буйным великолепием цвета.

«Да здесь можно три магазина разместить. Может, Грегорович барыжит понемногу этими телогрейками?»

Мысль развеселила Бабкина. Ухмыляясь, он прошел дальше. Луч фонаря скользнул вбок и уперся в негра, облаченного в ярко-алый камзол.

Негр стоял в двух шагах от Бабкина, и лицо его было мертво.

Никто из знающих Сергея людей не назвал бы его нервным человеком. Единственным существом, всерьез выводившим Бабкина из себя и регулярно проверявшим его на стрессоустойчивость, был Макар Илюшин. Но когда перед ним из ниоткуда возник этот Франкенштейн с растянутыми в невыразительной улыбке синими губами, Бабкин в первое мгновение едва удержал вскрик.

А во второе врезал негру со всей силы, целясь в скулу.

Раздался грохот, и одновременно повсюду включился свет. Сергей непроизвольно зажмурился.

– Ай-яй-яй! Ну, любезнейший мой! Зачем ты искалечил моего помощника?

Дверной проем закрывала высоченная фигура. Грегорович, театрально вскинув брови, рассматривал сыщика. В стороне на полу валялась черная фигура в поблескивающем камзоле.

«Манекен!» Сергей назвал себя ослом и одновременно порадовался, что здесь нет Илюшина. Макар до конца жизни припоминал бы ему драку с куклой.

– Простите, Богдан Атанасович, – хмуро сказал он. – Дверью ошибся.

– И, похоже, не одной!

Бабкин поднял манекен и сделал попытку поправить на нем вот это безумное, напоминавшее гигантскую раздавленную божью коровку.

Дикий вскрик заставил его отдернуть руки.

– Не трогай!

Грегорович подлетел, перехватил негра и сам с нежностью, с которой мать укутывает дитя, расправил на нем все складки. Изумрудный воротник благодарно зашелестел под его пальцами.

– Это же тончайшая работа! Ты посмотри, варвар!

Варвар хотел лишь одного: как можно быстрее смыться отсюда. Вечеринка только началась, а позора на его голову уже хватало с избытком.

В дверях соткалась вторая фигура.

– Сергей, вас там ищут.

Да чтоб тебя!

Камердинер.

Встречаются люди с уникальной способностью: в любой ситуации они умеют придавать своему лицу выражение, означающее «я так и знал». Спектр возможных вариантов случившегося может быть огромен: от сломавшейся швейной машинки до второго падения тунгусского метеорита. Это несущественно. Человек «я-так-и-знал» реагирует одинаково: складывает гримасу той скорбной осведомленности обо всем на свете, которая, говорят, была свойственна в старости царю Соломону.

Именно так взирал камердинер Кеша на поле короткой битвы. Казалось, он с первого появления Сергея в их доме догадывался, что все закончится дракой с манекеном, разнесенной вдребезги ванной комнатой, танцами голышом на столе и прочими сомнительной ценности поступками, какие только может совершить охранник певца Джоника.