Все продается и покупается - Марина Серова

– Он скотина!

Алексашка повернулся к Желудеву всем своим грузным телом и поискал в его глазах сочувствия, но те выражали только угрюмое ожесточение. Тогда Пырьев решил попросить поддержки:

– Ну и скотина же он, Серега, да? Нельзя же так с людьми обращаться!

– Можно! – убежденно кивнул Желудь. – А с такими, как мы, даже нужно.

– Почему?

– Потому что гадим не в кустах, а посреди дороги, на виду у всех проходимцев.

– То есть дураки потому что? – уточнил Алексашка.

– А то хер?.. – в знак согласия позволил себе Сергей Иванович непечатное выражение.

Не в его манере было так выражаться, но для подкрепления смысла сказанного, как известно, лучше мата ничего еще не придумано.

– Дураки непроходимые, если допускаем такое. Это, Алексаша, означает искать неприятностей на свои головы.

– Ты как-то странно выражаешься, – удивился Пырьев, привыкший к иному словосочетанию того же смысла. Хотя какая разница. Что ж теперь делать?

Желудев решил, что пауза должна прийтись кстати, и промолчал, скребя ногтями щетину на подбородке.

«Что делать? – думал он, криво ухмыляясь одной стороной лица. – Хорошо, если Трегубов просто предупредит нас, здешних, и оставит все как есть, без последствий. Ведь даже и выгнать-то никого нельзя: все слишком много знают. И хоть все являются участниками, вернее, соучастниками, а значит, ответственны во всем одинаково, где гарантии, что не проговорится кто, ну хотя бы тот же Алексашка, по пьяной, скажем, лавочке? Тогда всему и всем придет конец. А у меня надежда появилась со здешних доходов комнатку купить. Досадно, ей-богу!»

И тут другая часть его ума подсказала иной исход, ничуть не менее вероятный, чем первый. Вспомнил Сергей Иванович слова Трегубова, выплюнутые им в гневном запале:

«Я вас, бичи местные, за это самих псам скормлю!»

«И скормит! – расценил сказанное Сергей Иванович со всей определенностью. – Это для него выход, и еще какой! Стихарь и выполнит, у того вообще сердца нет».

– Ты чего оскалился-то? – спросил Алексашка.

– Что?

– Вот и я про то же. Спрашиваю, что делать будем?

– Молиться! – ответил Желудь, поднимаясь с места.

У Пырьева отвисла челюсть от такого ответа.

Голодные псы в подвале теперь выли уже слаженным хором. Время кормежки наступило и уже прошло, а они с Алексашкой все еще здесь валандались, переливая из пустого в порожнее, занимаясь поисками ответов на страшные вопросы.

– Алексашенька! – ласково произнес Сергей Иванович, возвышаясь над оставшимся сидеть на топчане сослуживцем. – Помнишь, мы с тобой договаривались, что я живу здесь и освобождаю тебя от ночных дежурств, а ты за это ведаешь кормежкой и закапываешь остатки? Где ты их закапываешь?

– В лесочке, Сергей Иванович! – ответил тот с готовностью. – В лесочке! Вот тебе святой крест, все так и делал!

– Откуда в таком случае появился череп со следами зубов на затылке? А? Алексаша! – Желудь угрожающе надвинулся на него. – Не надо мне ничего объяснять. И вообще говорить ничего не надо. Давай молиться, чтобы пронесло беду мимо, и делать дело. Припомни-ка хорошенько, не валяются ли в округе где-нибудь еще такие сюрпризы, и, пока не поздно, пока их не нашли какие-нибудь мальчишки...

– Клянусь, Сергей Иванович! – Пырьев тряхнул отвисшими щеками и седой шевелюрой и, выпятив жирную грудь, широко, истово перекрестился.

– Ладно! – махнул рукой Желудь и отвернулся. – Пора кормить наших подопечных. Слышишь, как заливаются?

– Пойду! – Алексашка с готовностью встал и засобирался.

– Чем сегодня кормить-то будешь? Мясом? – проверил вопросом Желудь Алексашкину память.

– Жратвой! – ответил тот, разведя руками, мол, как можно!..

– Какой?

– Свежей, Сергей Иванович. Ну что ты, в самом деле!

– Много осталось?

– Верх, – Пырьев провел рукой по животу.

– Ну давай, – с усталым вздохом согласился Сергей Иванович.

Алексашка с проворностью виноватого метнулся к выходу.

– Постой! – окликнул его Сергей Иванович. – Пойдем вместе. Поскольку из доверия ты у меня вышел, я все проверю сам.

Приятно было говорить Алексашке такое в глаза и не слышать в ответ его обычной отповеди.