Наследство последнего императора - Николай Волынский

– Они, наверное, сейчас уже в Тобольске, – хмуро предположил Шикин.

– Недалеко, – согласился Зенцов-старший. – Резво идут.

– Будем надеяться, – проговорила Новосильцева, – что Кобылинский просто так Романовых им не отдаст. И у нас будет еще немного времени.

Расположились в крайней избе, где жила вдова солдата, погибшего в пятнадцатом году. Она осталась с пятью детьми. Сейчас старший мальчишка раздувал сапогом самовар. Братья носили ему щепки и сосновые шишки из леска, который начинался сразу за огородом.

Вдова вытащила из погреба два ведра картошки, трое солдат сели ее чистить, а матрос Гончарюк своим огромным золингеновским тесаком вскрывал английские консервы, на которые дети смотрели во все глаза. Они никогда не видели такого мяса – запакованного в железо и так аппетитно пахнущего.

Павел Зенцов откашлялся.

– Есть еще два интересных обстоятельства, – сообщил он. – Кобылинский будет там не один.

– Что значит – «не один»? – спросил Яковлев. – Откуда ему ждать помощи?

– То есть, я хотел другое сказать, – уточнил Зенцов. – Он не один столкнется с Заславским, если придется: этот Шимон – не единственный претендент на Романовых. Слышал, что из Омска и Тюмени двинулись еще два отряда. И тоже за царем.

– Да, Белобородов предупреждал, – подтвердил Яковлев.

Матрос Гончарюк, выставляя на стол открытые банки с тушенкой, на которых было написано большими красными буквами «Stewed meat»[79], подал реплику:

– Как же они там разберутся, кто свой, кто враг? Полгорода переколошматят…

– Ничего там не произойдет! – заявил Гузаков – он со своими людьми тоже присоединился к Яковлеву. – Воевать они не умеют. По пьяному делу подраться или выстрелить в спину из-за угла, поставить к стенке безоружного – это они смогут. А на серьезное – нет, не способны. При первых же выстрелах разбегутся – и одни, и другие.

– Почему? – спросил Шикин. – Ты их знаешь? Всех?

– Не каждого, но, в общем-то, знаю, – ответил Гузаков. – Сплошь пьянь, рвань и эсеры!

Главный пулеметчик Росляков недовольно кашлянул и повернулся к Гузакову. Он сам был эсером, долго состоял в партии и только месяц назад из нее вышел. И Яковлев отозвался немедленно, чтобы не дать разгореться спору:

– Ну, насчет эсеров ты, друг мой, не прав. Среди них больше всего настоящих боевиков, смелых и бесстрашных товарищей. А вообще, никогда не надо считать противника хуже или слабее себя.

Хозяйка поставила на стол самовар, глиняные кружки, большую деревянную миску с картошкой. Яковлев подозвал к себе ординарца:

– Павел Митрофанович, – тихо спросил он. – Мы можем хозяйке оставить что-нибудь из еды?

– Уже оставил, – ответил матрос.

– Что?

– «Антанту» – то есть консервов десять банок, две пачки чая, немного сахара – сколько можно.

В Тобольск прибыли к вечеру. Скакали без передышки, постоянно меняя аллюр – с рыси на галоп и снова на рысь. Хуже всех досталось Гончарюку, сидевшему на лошади второй раз в жизни, и Новосильцевой, севшей в седло впервые. Но если матрос нашел в себе силы самостоятельно сойти с коня, то Новосильцеву, совершенно застывшую и окаменевшую, снимать с седла пришлось двум солдатам.

В гостиничный номер Гончарюк внес Новосильцеву на руках. Уложил на постель и долго растирал ей руки и ноги своими жесткими, словно просоленными в морской воде ладонями. Она немного стала оживать и даже слегка всхлипывать от боли. Матрос улыбнулся, подмигнул и вытащил из кармана плоскую серебряную фляжку.

– Милости прошу, откройте ваш ротик, товарищ Колобова!..

Она тоже улыбнулась – сквозь слезы, вспомнив их первую встречу на Гороховой.

– А если я не открою?

– Тогда… – печально вздохнул Гончарюк. – Тогда я… – он таинственно выдержал паузу, – я ждать не буду! Пожалеете!

И он решительно поднес фляжку к ее губам. Она сделала два глотка и откашлялась.

– Что это? Немного на водку похоже.

– Похоже?! – поразился Гончарюк. – Только, похоже? И все?

Он понюхал фляжку. Сам сделал глоток, отдышался.

– Нет, вроде все в порядке.

– А что это?

– Чистый продукт! – сообщил он. – Чистейший! Как раз для таких случаев, как наш.

– Так что же?

Вместо ответа он протянул ей фляжку.

– Попробуйте еще.

Она сделала еще два глотка и чуть задохнулась.

– О, Господи… Медицинский спирт! А я сначала не почувствовала.

– Еще бы! Как вы могли почувствовать, если вы совсем ничего чувствовали! – успокоил ее матрос Гончарюк и завинтил крышку фляжки.

– А вы?

– Мне пока не нужно, – ответил матрос. – Я пока держусь лучше, чем на лошади. Кому рассказать – не поверят: комендор, старшина второй статьи боевого крейсера «Аврора» – и скачет на коняке! Хлюп-хлюп!

– А я? – от души засмеялась Новосильцева. – А я-то? Кто? Амазонка в большевистской куртке! Видел бы меня сейчас полковник Скоморохов!

– Какой полковник? – удивился Гончарюк.

– Ну – ну, этот… – «Господи! – ужаснулась Новосильцева. – Я же совершенно пьяна!» – Скомороха, который изображал… – она пьяненько покрутила пальцем у виска, – Александр Васильевич…

– Полковник Александр Васильевич? – насторожился Гончарюк.

– Ну-у… – она сделала вид, что опьянела окончательно, – ну не то, чтобы полковник… а… ну… этот, смешной старичок, в парике таком… Он еще водку редькой закусывал. Редька воняла, а императрица Екатерина все равно редьку ему подавала в Зимнем дворце… А-а-а! Вот, вспомнила – Кутузов… Нет… Кто? – с пьяной требовательностью спросила она Гончарюка. – Отвечай же, Павел Митрофанович!.. А то напоил меня, а сам отвечать не хочет… Я комиссару пожалуюсь… Кто это был с редькой? Не числом, а уменьем!..

– Суворов, наверное? – с надеждой спросил Гончарюк.

– Вот! Именно он… Но ты – не Суворов, и тебе на пьяную женщину, хоть молодую и красивую, смотреть нечего! Иди к своему генералиссимусу!.. – потребовала она.

– К кому? – обескуражено спросил матрос.

– Ну, к этому… Который такой добренький ко всем, только с близкими людьми недобренький!.. Уходи!

Матрос был очень смущен. «Нельзя бабам пить! – подумал он. – А хорошим – тем более! Мозги сразу навыворот. И зачем я дал ей спирту? И так бы отогрелась, а теперь будет стыдиться, злиться… Ну, все!»

Ни слова не говоря, он только кивнул и торопливо ушел. Новосильцева подбежала к двери, задвинула ригель, и дала себе волю. Слезы текли в два ручья без перерыва минут десять. Но странно: она при этом не чувствовала ни обиды, ни горя, ни усталости. Наоборот, с каждой минутой, душа оттаивала, как тает около печки ледышка, и когда Новосильцева снова глянула в зеркальце, она увидела там довольно милое личико, с дерзко-пьяненьким прищуром глаз и вызывающей улыбкой.