Макбет - Ю Несбе

Без пяти шесть Макбет вошел в лобби отеля «Обелиск». Здесь было почти пусто – лишь охранник, двое носильщиков и трое администраторов в темных костюмах. Время от времени они переговаривались друг с дружкой – тихо, словно агенты похоронного бюро. Закрытие казино явно не пошло на пользу отелю.

Макбет вошел в открытый лифт и нажал кнопку с цифрой «20». Чтобы уши не закладывало, он стиснул зубы и медленно выдохнул. Самый быстрый лифт в стране – об этом даже говорили в рекламе. Видно, деревенщинам такое нравится. Ручка чемодана липла к ладони. Интересно, почему Коллуму, этому незадачливому игроку, вздумалось спрятать бомбу именно в полосатый чемодан?

Лифт открылся, и Макбет вышел в коридор. Он заранее изучил план здания и знал, что лестница в пентхаус находится слева. Он поднялся по ее пятнадцати ступенькам, прошел по короткому коридорчику к единственной на этаже двери и поднял руку. Но остановился и пригляделся. Неужели рука действительно дрожит? Те, кто уже долго проработал в полиции, говорили, что по истечении семи лет службы в гвардии руки начинают дрожать. Они называли это дрожью семилеток. Нет, никакой дрожи Макбет не замечал. Говорили, что, если семь лет прошло, а руки так и не дрожат, значит, дела обстоят совсем плохо и пора менять место работы.

Макбет постучал.

Он услышал шаги.

И собственное дыхание. Оружия он не захватил – полагал, что его все равно обыщут, и тогда выглядеть он будет не лучшим образом. Ведь, в конце концов, это обычная деловая встреча. Он только скажет, что собирается участвовать в выборах, а потом передаст чемоданчик в знак признательности за помощь – будущую и уже оказанную. И это объяснение должно быть приемле…

– Господин Макбет? – Перед ним стоял молодой парнишка в белых бриджах и печатках.

– Да?

Паренек отошел в сторону:

– Проходите.

Из панорамных окон пентхауса было видно весь город. Дождь закончился, и на западе, за «Инвернессом», предзакатное солнце окрасило тучи в бледно-оранжевый. Макбет перевел взгляд на расположенный на юге порт и фабричные трубы на востоке.

– Господин Ганд предупредил, что немного задержится, но лишь немного, – сказал паренек, – я принесу шампанское.

Дверь за ним закрылась, и Макбет остался в одиночестве. Он опустился в кожаное кресло возле круглого журнального столика. Господин Ганд. Ну-ну.

Макбет взглянул на часы. Три минуты и тридцать пять секунд назад он, сидя в полицейской машине, выдернул металлический шпенек и начал обратный отсчет. Двадцать две минуты и шестнадцать секунд – и бомба сдетонирует. Он встал, подошел к большому холодильнику и открыл дверцу. Пусто. И в платяном шкафу тоже. Он заглянул в спальню. Кровать застелена. Здесь явно никто не жил. Макбет вновь уселся в кресло.

Двадцать минут и шесть секунд. Он старался не думать, но мысли сами лезли в голову.

Они сказали, что время на исходе.

Что тьма сгущается.

Что смерть все ближе.

Макбет дышал спокойно и глубоко. А что, если смерть придет прямо сейчас? Какой бессмысленный конец, но, видимо, любая смерть бессмысленна? Нас перебивают на середине рассказа о самих себе, и фраза повисает в воздухе, лишенная смысла, вывода, последнего решающего акта? Короткое эхо последнего невысказанного слова – и ты забыт. Забыт, забыт, и даже самый роскошный памятник этого не изменит. Тот, кем ты был, был на исчезнет быстрее, чем круги на воде. Тогда в чем смысл этой короткой неоконченной пьесы? Чтобы сыграть как можно лучше, ухватить наслаждения и радости, которые подбрасывает время от времени жизнь? Или чтобы оставить следы, изменить направление, сделать мир лучше перед тем, как навсегда его покинуть? Или, возможно, главное – увековечить себя в потомках, в надежде, что когда-нибудь в их глазах превратишься в полубога? А может, никакого смысла вообще нет, может, мы лишь разрозненные фразы в вечном лепете, где все говорят и никто не слушает, и в конце суждено сбыться нашему наихудшему подозрению – о том, что мы одиноки. Совершенно одиноки.