Долгое дело - Станислав Родионов

— Вот, милочка. — Она протянула конверт подскочившей ассистентке. — В квартиру не поднимайся, опусти в почтовый ящик и сразу обратно. Я подожду здесь. Возьми такси, лаборатория оплатит.

После каждого слова Вера заведенно кивала. Она не только была уже в брючном костюме и в изящной палевой накидке, но успела подкраситься и надеть свои вульгарные серьги. Ее лицо, свеженькое после дневного сна, было так простодушно, что у Калязиной мелькнула расслабленная мысль о ненужности затеянного. Но она умела давить расслабленные мысли.

— Поспешай, милочка.

Вера ответила лишь быстрым стуком каблуков. Аделаида Сергеевна осталась одна в квартире.

Она скинула туфли, гулко вздохнула и вытянула ноги, шевеля пальцами в простом чулке. Теперь нужно ждать — двойная проверка началась. Да нет, тройная: ассистентки, ее квартиры и хвоста.

И все-таки не зря ли? Проверки никогда не бывают лишними. Она должна верить этой Вере, как себе. До трех тут будет милиция, если ее ассистентку перекупил уголовный розыск. И милиция будет тут, если следят за ними и записку перехватят в пути. Тогда она посмеется над этими оперативниками: тогда она напишет высокохудожественную жалобу о том, чего стоит наша милиция, которая ловится, как рыбешка на муху. Бедная Рая Фортепьянцева, вся из себя, — ее потаскают.

Калязина сунула ноги в туфли, поднялась и пошла по комнате — от входа, вдоль стены, как при обыске; пошла тихо и медленно, ни к чему не прикасаясь руками…

Тахта, узкая, как селедка… Не из гарнитура, рублей на семьдесят. Стоит давненько, выцвела. Возле нее на полушкура. Вернее, шкурка. Что за зверь? Заяц, что ли? А тахта лишь для одной. Странно…

Секретер с книжными полками. Ну конечно, «Три мушкетера» и Мопассан. Журналы мод, как говорится, всех времен и народов. Матрешечки, коробочки, куколки, сувенирчики… Большая фотография — портрет молодого нагловатого мужчины со вздорными усиками. Видать, тот муж, который объелся груш.

Что-то вроде туалетного столика. Склянка на склянке. Крем на ромашке, крем на женьшене. Духи, господи, что за духи. Чуть получше тройного одеколона. Вот, кажется, польские — эти терпимы. А помада? Этой помадой не краситься, а писать на заборах неприличные слова… Да, не «Черный перламутр». А лак? Им пол красить. Нет, Веруша, с такой косметикой космонавта тебе не подцепить.

Проигрыватель. Конечно, не стереофонический. Конечно, заезжен, как лифт. Поставлена пластинка. Бостоны и чарльстоны. А рядом лежит… Ого, классика. Неужели слушает? Ну, да она чувствительная. Сибелиус. Теперь каждый Сибелиус, каждый к себе тянет.

Платяной тоненький шкафчик. Если она хорошо знает бабскую психологию, то паспорт там, под бельем…

Калязина распахнула узкие створки и пошарила в одном из отделений. Затем сунула руку под другую пачку чистого белья. Под третью… Полиэтиленовый мешочек с паспортом и деньгами был в наволочках, лежавших стопкой, как свернутые блины. Деньги она даже не сосчитала. Ее интересовал паспорт. Все верно: Акимова Вера Даниловна. Профсоюзный билет, диплом… Калязина закрыла шкаф — проверка номер один закончилась. Она взяла какой-то журнальчик, села на тахту и опять скинула туфли. Но теперь они скинулись свободнее, сняв не только усталость, но и какое-то напряжение тела. Теперь можно и подремать. Неужели при таком интерьере Вера надеется подцепить дельного мужа? Теперь можно и подремать…

Ключ, заходивший в замке, ее не шелохнул — только пропала сонная одурь и та легкость, которая прилила после опавших с ног туфель. Дверь открылась. Калязина слушала — одна пара каблучков, ее… Пока, еще четверть третьего.

— Аделаида Сергеевна, отвезла.

— Ну и слава богу. Теперь можно и кофейку.

Вера захлопотала, стараясь угодить начальнице. Кофе сварила крепкий и огненный. Подала сливки, настоящие, натуральные, привезенные ей из совхоза. Неначатая, сбереженная коробка грильяжа. И тарелочка коржиков, выпеченных своими руками.

— Со сливками? — спросила Вера.

— Лучше с ликером.

— У меня нет…

— Тогда с ромом.

— Тоже нет.

— А какое вино есть?

— Никакого…

— Милочка, на дворе космический век.

Расстроенная Вера не знала, что и делать.

— Я схожу в магазин.

— О, плохой тон. Будем пить черный.

— Черный — так черный.

— Милочка, что у тебя за лак? — Калязина поймала взглядом ее ногти.

— Обычный, — обрадовалась Вера перемене темы и протянула руку.

Аделаида Сергеевна осмотрела ее пальцы — на краску не было и намека. Но до трех оставалось еще полчаса.

— У вас что-нибудь случилось? — неуверенно спросила Вера.

— А заметно?

— Вы какая-то… серьезная.

— Высшая серьезность, милочка, заключается в том, чтобы воспринимать все с усмешкой.

Вера притихла, сбитая со своего вопроса. Ответить подобным афоризмом она не могла, а простые слова, вроде «кушайте печенье», стесненно не шли. Но Аделаида Сергеевна вдруг спросила:

— Веруша, как ты ко мне относишься?

— Такой вопрос…

— Понимаю, что искренний ответ на него получить трудно, но я спрашиваю не из праздности.

— Очень хорошо отношусь…

— Еще бы, я твой шеф, — усмехнулась Калязина.

— Бывает, что и шефов не любят.

— Редко. Интерес друг к другу, милочка, определяется социальным положением людей. Кто выше, тот и лучше. Для подчиненного начальник всегда интересен, а для начальника подчиненный почти никогда не интересен.

— Значит, я вам не интересна? — решилась Вера на вопрос.

— Милочка, тогда бы я не пришла.

— А я вас уважаю больше всех.

— Больше всех, Веруша, уважать надо только себя.

Калязина польщенно улыбнулась.

Иметь последователен, учеников, школу — не мечта ли?

— А как ты, милочка, относишься к органам внутренних дел?

— К милиции? Никак. Хотя… — замялась Вера.

— Что «хотя»?

— Она жизнь мою испортила.

— Каким образом?

Вера украдкой глянула на фотографию молодого человека с напыщенными усиками.

— Я Вам не сказала… Муженек мой сидел.

— И за что?

— Он был директором склада. Приехала однажды ревизия, а у него в бочках вместо подсолнечного масла вода. В мешках вместо сахарного песка речной. Посадили, ну а потом он ко мне и не вернулся…

— Вот, милочка, и мне милиция жизнь портит.

— Я об этом читала в газетах, но так и не поняла, за что.

— За что? — воодушевленно удивилась Калязина, доставая сигареты. — За что…